Суровая опала, постигшая Петра Михайловича Бестужева, если и не особенно больно, то все же поразила ее.
«Проклятая Аграфенка, доплясалась! – думала она о дочери своего старого «друга». – И отца за собой потащила».
И вдруг неожиданное для нее воцарение юного Петра II. Это явилось для Анны Иоанновны жестоким ударом. Загипнотизированная «вещим» предсказанием великого Джиолотти и уверениями Бирона, она днем и ночью видела перед собою в мечтах императорскую корону. Екатерина умирала. О, с каким трепетом ожидала Анна Иоанновна чуда с собою!
«Придут за мной… Скажут: „Вы – наша императрица. Да здравствует ваше величество!”», – преследовали ее ночью кошмарные мысли.
И вдруг после всего этого воцарение императора Петра II, мальчишки, под регентством презренного раба Меншикова.
– Надули! Обманули меня! – яростно вырвалось у Анны Иоанновны. – Этот кудесник налгал, одурачил!..
Падение Меншикова ошеломило герцогиню своей неожиданностью.
Это известие принес ей Бирон.
– Что?!. – воскликнула она, вскакивая. – Эрнст, повтори!
И Эрнст повторил ей:
– Да, Анна, в ту минуту, когда я говорю с вами, тот человек, перед взглядом которого трепетала вся Россия, в жалкой кибитке едет по снеговым равнинам полярной Сибири к месту своей ссылки – в город Березов.
Жгучая радость совсем тогда захватила дыхание Анны Иоанновны. С поразительной ясностью вспоминались ей картина ее «постыдного» свидания с этим «пирожником» в Риге, ее унижение и его торжество, ее слезы и его надменная улыбка. Откуда-то выплыло и лицо Морица Саксонского, единственного человека, которого она полюбила так мучительно-страстно и которого, по повелению Меншикова, так жестоко оскорбила.
И она, вся дрожа от волнения, бросилась тогда к столу и написала письмо «Данилычу»:
«Помнишь ли ты, презренный раб, как к тебе на вынужденное свидание являлась русская царевна и герцогиня Курляндская, как она плакала пред тобой, какому унижению ты предал ее? Помнишь ли ты, Александр Данилович, слова племянницы твоего благодетеля об отмщении? Ну, вот теперь и я тебя спрошу: сладко ли тебе, проклятый, в холодных снегах Сибири?…
Да, все, все это вспоминалось Анне Иоанновне в декабрьский вечер 1730 года.
Бирон уехал в Москву. С момента его отъезда герцогиня до сих пор не получала от него письма, и это особенно злило и волновало ее.
Как и прежде, уныло-зловеще завывал ветер в старых печах Кетлеровского замка. На дворе выла и крутила метель, навевая огромные сугробы снега. Темно, тоскливо было на душе многолетней митавской затворницы.
– Ваша светлость! – послышался сзади нее голос фрейлины фон Менгден.
Анна Иоанновна, оторвавшись от дум, испуганно повернулась в зеленом кресле и воскликнула:
– Ах, вы испугали меня, милая Менгден! Что вам?
– Какая-то женщина домогается свидания с вами, ваша светлость!
– Кто она?
– Она не называет своего имени, но умоляет, чтобы вы приняли ее. Она говорит, что вы хорошо знаете ее, что она имеет право на ваше милосердие.
Анна Иоанновна колебалась с минуту, но потом решительно произнесла:
– Хорошо!.. Впустите ее!
Вскоре вошла женщина высокого роста. Была ли она стройна или полна – разобрать было нельзя, так как одета она была в какой-то безобразный бурнус мешком, местами порванный. Голова и лицо были закутаны простым черным шерстяным платком. Женщина, по-видимому, от холода сильно дрожала.
– Кто вы, милая, и что вам надо от меня? – ласково спросила Анна Иоанновна.
– Умоляю вас, ваше высочество и ваша светлость, разрешить мне ответить на этот вопрос без свидетелей, наедине, – хриплым, больным голосом ответила незнакомка.
Анна Иоанновна вздрогнула. Что-то знакомое послышалось ей в этом голосе. Она, по натуре трусливая, почувствовала вдруг страх перед этой женщиной и дрожа спросила:
– К чему эта таинственность? Почему вы не можете говорить при моей фрейлине?
– Вы сами поймете, ваше высочество, почему мне неудобно говорить при других, – тихо и все так же умоляюще прошептала незнакомка.
– Уйдите, Менгден!.. – приказала герцогиня, подумав:
«Что она мне может сделать? Кругом меня слуги…»
Лишь только они остались одни, женщина скинула платок с головы и лица и, опустившись перед Анной Иоанновной на колени, воскликнула:
– Ваша светлость, сжальтесь! Теперь вы видите, кто перед вами?
Герцогиня порывисто отшатнулась.
– Вы?! – испуганно вырвалось у нее.
– Да, это я, ваше высочество.
Перед Анной Иоанновной в этом нищенском костюме стояла на коленях ее бывшая обер-гофмейстерина, красавица-вдова, баронесса Эльза фон Клюгенау, сосланная за покушение на отравление герцогини.
Анна Иоанновна была так поражена, что в течение нескольких минут не могла выговорить ни слова.
– Как, как же вы попали сюда? – обрела наконец она дар слова. – Ведь вы же сосланы?
