Когда ум с юношеских лет направлен только на разрушение и месть, на изыскание самых изощренных и действенных средств для такого разрушения и такой мести, человек не может не выродиться.
Уничтожение людей согласно расчетам и планам, разрушение жизни народа не могут являться идеалом того, кто считает себя человеком.
И разрушенная, униженная и поруганная Россия, растерявшая свои земли, брошенная народами-братьями, — тому доказательство. Не хозяйственные просчеты, не преступления отдельных вождей-выродков, а торжество Зла — вот что такое Россия после Октября семнадцатого.
И как посошок, как память от несломленной России, память не отрекшихся от веры — слова ее великого сына:
«Выродок нравственный… Ленин явил миру нечто чудовищное, потрясающее (по нравственности, но не уму, и в этом вся трагедия. —
Иван Алексеевич Бунин выступил в Париже после смерти Ленина. Шел 1924 год.
Поруганная Россия, обессиленная, изувеченная…
Мучительно возрождение, но оно началось, и оно неотвратимо.
Путь через новые беды, новые потери и новые падения, но это путь к родному очагу. Зло меняет личину, меняет слова, пятится, но держит меч над Россией.
Седьмого февраля каппелевцы закончили сосредоточение.
Красные в ответ на ультиматум потребовали разоружиться и сдаваться. Старшие офицеры постановили брать город.
И тогда напомнил о себе легион. Да как! Развернул сытую полнокровную дивизию — 11-ю, полковника Крейчия.
Генерал Войцеховский читает бумагу от чехословацкого командования: любые военные действия сорвут эвакуацию легиона, а посему уходите, иначе будем драться.
И повернули белые на Байкал. От ветра и мороза лица потеряли обычную форму. Чудовища прут через снега. И то верно: сам ужас тащил сани, пулеметы, оружие, раненых. Почти все лошади пали. Вместо верстовых столбов — трупы господ офицеров, солдат, женщин; детских не было — детей Господь Бог прибрал раньше. Уж очень жидковаты на стужу, а вот старики на диво стойкие…
Длинным шагом догоняет капитан юнкера. Какое-то время скрипит пимами рядом: брови, борода — в инее, губы растрескались, сочатся кровью. Воротник шинели поднят и перемотан какой-то тряпкой — в прошлом, судя по черным засаленным кисточкам, женской шалью.
— Не то поешь, юнкер, — сипит капитан. — Я тебе не строевую спою, но годную.
И капитан, напрягая голос, странно вытянув шею и округлив глаза, сипло чеканит:
Господа офицеры уже не слушают капитана. Хрипло гогочут, поджимая локтями винтовки. Гогот тут же срывается на многоголосый кашель.
Светлая тебе память, Владимир Оскарович!..
Снегом перекормленные тучи давят колонны белой гвардии к сугробам. Пыхтят, постанывают, жрут снег господа офицеры. Сподобился же Создатель на такую хреновину — лес, сопки, речушки, болота — и мороз, без роздыху — мороз!..
«Ты гори, гори, свеча!..»
И еще 600 верст после Байкала буравила снежную целину каппе-левская армия, покуда к марту не стала выходить к Чите. Не дотянулись еще до читинских степей комиссары, но скоро (ох как скоро!) напомнят о себе. Сам пресветлый атаман аж только на аэроплане и спасется.
По оценке генерала Войцеховского, к Чите вышли около 15 тыс. солдат и офицеров, не считая некоторого числа гражданских лиц.
«…Зима лютая была, все дороги замела!..»
После разгрома Японии летом 1945 г. генерал С. Н. Войцеховский был схвачен в Маньчжурии и остаток дней гнил в лагерях — среди урок и жертв «женевской» твари. Еще в начале 50-х годов Войцеховский жив — есть упоминания о нем у Бориса Дьякова в книге «Повесть о пережитом»[111]: встречались в лагерных мытарствах. Правда, бывший коммунист Дьяков ненавидел белого генерала — не ржавеет классовая ненависть…
А Флор Федорович все об одиночестве. Как желанно! Чтоб никто не знал, никто не узнавал… и забыть прошлое, потерять память на прошлое. Чтоб только имя от него осталось.
Видеть небо — Господи, как худо без звезд! Не то чтобы худо, а изнемог в чаду слов, клятв, выстрелов, потного, дурноватого воздуха тесно сбитых в толпы людей. Господи, как он устал жить в ненависти! Как только присягнул служить людям, революции, счастью — так и замкнулась ненависть, со всех сторон, жгучее пространство ненависти.
Неужели для того, чтобы стать человеком, распрямиться, не бояться насилия, быть человеком, надо прокиснуть в ненависти? Надо орать, топтать других, стрелять?..
Сидит Три Фэ и листает дни прошлого. Все-все потеряны…
Потом пил крепкий чай, тер глаза, лицо. Радужные круги от этих надавливаний на глаза подо лбом. Вроде слепнешь.
