С завидной простотой Фрэнк Джозеф снимает покровы таинственности с Атлантиды, вводя читателя в мир этого легендарного острова вместе с капитаном, прибывшим в знаменитый порт. Предлагая правдоподобное место, время и причину катастрофы, он приводит достоверные доказательства, какие только могли еще быть собраны спустя многие сотни лет, прошедшие с тех пор.
Атлантида! Само это слово завораживает, будит любопытство и недоверие, смешанные со страстным желанием, чтобы все оказалось правдой. Погибшая цивилизация овладела воображением многих поколений исследователей, а миллионы прочитавших бессчетное количество книг о ней задавались вопросом: не был ли краткий рассказ о затонувшем городе, воспроизведенный Платоном, не более чем мифом?
В процессе работы над шумерскими[1] текстами с глиняных табличек более чем тысячелетней давности я столкнулся с поистине «геркулесовой» задачей; необходимостью обосновать и доказать, что события, описанные древними, — вовсе не «мифы», не продукт буйного воображения; что они происходили на самом деле и были описаны очевидцами.
С завидной простотой Фрэнк Джозеф снимает покровы таинственности с Атлантиды, воссоздавая для читателя мир этого легендарного острова; читатель вместе с капитаном судна переживает волнующее прибытие в знаменитый порт. Своими рассуждениями и предположениями о том, где, когда и как встретила Атлантида свою судьбу, Джозеф как-то незаметно сводит на нет все споры на тему «Миф или действительность». Сосредоточившись главным образом на гибели Атлантиды, он пытается передать читателю свою уверенность в том, что этот остров действительно существовал. Указывая на вероятное место, время и причину катастрофы, автор предлагает правдоподобные доказательства — самые достоверные, какие только можно было собрать спустя тысячелетия.
«Гибель Атлантиды» описывает древний город — столицу островной империи — подвергшийся стихийному бедствию космического масштаба и погрузившийся в пучину. Поскольку землянам сейчас угрожает глобальное потепление и — как следствие — подъем уровня мирового океана, истолкование прошлого, даваемое Фрэнком Джозефом, представляет особый интерес для читателей разных стран и континентов.
Чтение сделало Дон Кихота джентльменом.
Вера в то, что он прочитал, превратила его в безумца.
Седовласый араб в длинной черной одежде что-то пробормотал и потянулся за моей флягой. Я колебался. В Северной Африке свежая вода и жизнь — синонимы. А я был один: невежественный американец в этом богом забытом уголке исламского Марокко, приехавший сюда исследовать исполинские руины давно погибшего города в поисках следов еще более древней цивилизации. Мой спутник, который казался мне едва ли менее древним, чем руины, не говорил по-английски. А я не знал ни слова по-арабски. И все же он добровольно взял на себя роль моего проводника до Ликсуса.
Его беззубый рот скривился в хитрой улыбке, и я неохотно протянул ему свою армейскую фляжку. Он вылили бесценную жидкость прямо под ноги, на иссушенную землю, а затем присел на корточки перед римской мозаикой. Продолжая все так же бормотать, словно читая какую-то молитву, он приложил влажную ладонь правой руки к пыльной поверхности и стал тереть ее круговыми движениями. Постепенно сквозь серую грязь начали проступать неясные очертания мозаики.
По мере того как старик, бормоча молитву, тер шероховатый камень у своих ног, на нем возникали яркие цвета: вишнево-красный, золотисто-желтый, голубой, цвет морской волны — и вот уже появилось лицо. Сначала большие голубые властные глаза и густые брови. Затем высокий лоб, обрамленный золотыми волосами, прямой дерзкий нос, рот, словно открытый в крике. За ясно очерченной головой уже открывалась картина моря с полными жизни дельфинами. Все яснее становилась сама фигура: появилась массивная шея, мощные плечи, рука, держащая трезубец. Стало ясно, что передо мной настоящий шедевр, мозаика с изображением морского бога Нептуна, греческого Посейдона, сохранившая все свое первозданное великолепие, несмотря на двухтысячелетий возраст.
Старик, подаривший мне это чудесное видение, перестал тереть камень, и в тот же миг изображение начало пропадать. Яркие краски потеряли свое сияние, лицо стало вновь едва различимо, словно покрываясь туманом. Еще через мгновение, когда последняя влага из моей фляги высохла под лучами североафриканского солнца, изображение полностью исчезло, растворившись в неразличимом серовато-коричневом тоне покрытия. Драгоценное содержимое моей фляги оказалось возлиянием, маленькой жертвой, принесенной богу вод, и мгновение, на которое он явил свой бессмертный лик, точно соответствовало ценности принесенной жертвы.
