Но шевелиться нельзя, и Камалов терпел. Наконец, решился чуточку, самую малость повернуться, но явственно услышал смелые шаги, и замер. По той стороне шел человек, не опасаясь и не прячась. Камалов забыл обо всем. У него вдруг сразу пересохло в горле. «Нарушитель?» Камалов усомнился. Ни один, пусть самый глупый шпион не станет делать столько шума. Может быть, здесь отвлекают часового, а нарушитель где-то недалеко уже ползет по этой стороне рубежа? Мускулы Камалова напряглись. Он затаил дыхание. Человек, между тем, бережно держа под мышкой какой-то объемистый сверток, направился через распаханную полосу и — теперь Камалов видел его совсем хорошо — упал на землю. Камалов чуть не приподнялся от удивления, когда понял, что человек заплакал — заплакал навзрыд. Потом он встал, и, не таясь, пошел вперед. Когда он миновал камень, Камалов негромко приказал:
— Ложись!
Человек покорно лег на землю, положив свой сверток под голову, будто устраивался на отдых.
...Приказав одному из патрулей занять место Камалова, которого должен был опросить начальник погранзаставы, Карпов подошел к лежащему на земле человеку. Подчиняясь команде, тот встал и, отдав сверток одному из солдат, бодро зашагал по тропинке. Когда его ввели к начальнику заставы, он торжественно сказал, старательно и чисто выговаривая русские слова:
— Здравствуй, товарищ! — и сняв потрепанную шляпенку, показал седые, совсем белые волосы, отчего лицо его, и без того молодое, показалось совсем мальчишеским. — Я — Ван Ю. Китайский партизан.
Непринужденно, словно он был дома, Ван Ю уселся поудобнее и обвел всех радостно блестящими глазами. Да, его зовут Ван Ю. Он пришел с Хингана, от партизан. Пришел в Советский Союз просить помощи. Вот письмо. И протянул начальнику заставы большой лист бумаги, весь испещренный подписями. Здесь были и китайские иероглифы, и японские печати, и русские буквы. В самом низу листа приложили пальцы неграмотные.
Письмо было совсем короткое:
«Братья! Наш народ погибает. Последнюю кровь сосет заморский дракон-японец. Если вы не поможете, кто нам поможет?»
Начальник заставы взял сверток и, развернув тряпки, пропахшие керосином и машинным маслом, извлек небольшой чемодан добротной коричневой кожи. А Ван Ю рассказывал, как, убежав с тележкой рикши от Семенова, он уже в сарае старого Цзина увидел этот сверток. Семенов очень боялся за свой чемодан, все время на него смотрел. Семенов — враг Советского Союза. Может быть, здесь какие-нибудь важные секреты, кто знает? Ван Ю не мог оставить этот чемодан, он взял его с собой.
Через полчаса Ван Ю уже спал.
Выезжая три дня назад из Хайлара, капитан Казимура надел шубу, шапку и унты. На северных склонах Хингана голые деревья мертво стучали сучьями. Но за перевалом потеплело: в Чжалантуне была ранняя осень, в Ганьнане — почти лето. В Цицикаре капитан ходил без шинели: город не думал о зиме. Капитана вызвали в японскую военную миссию в городе Харбине. Он полагал, что вызов связан с предстоящим выступлением против России и внутренне ликовал: исполнялась его мечта. Освежившись в номере харбинской гостиницы «Для приезжающих офицеров японской армии», капитан не спеша отправился в миссию: идти близко, а времени в запасе много. Воспитанный в беспрекословном повиновении старшим, Казимура был уверен: каждый приказ офицеру исходит от императора. Император и армия — едины. «Армия, — провозгласил император, — мои руки и ноги». Шумная суета большого города не развлекала капитана, он гулял сосредоточенно, словно был занят большим и важным делом.
Ровно в двенадцать вежливый и предупредительный офицер проводил его до дверей кабинета. Казимуру ждали. За столом, в середине большой и светлой комнаты, сидел заплывший жиром пожилой генерал. Капитан с трудом узнал Доихару.
— Садитесь, капитан, — Доихара указал короткой толстой рукой на кресло перед столом. — Будем беседовать, как раньше в школе. Вы были многообещающим курсантом... — генерал закашлялся, лицо его побагровело.
Казимура почтительно поблагодарил, сел и чинно сложил руки на коленях. Он был весь воплощенное внимание. Раз вызвал «сам» Доихара — значит, дело необыкновенной важности. «Война, война», — звенело в ушах коротенькое слово, ласкающее, как музыка.
Отдышавшись, Доихара шумно хлебнул глоток подогретого сакэ.
— Как ваше ценное для родины здоровье? — спросил он.
Казимура смиренно поблагодарил, проклиная в душе обычаи вежливости, без соблюдения которых знакомые не начнут делового разговора, и в свою очередь, почтительно осведомился о здоровье господина генерала. Доихара предложил рюмочку вина. Казимура принял драгоценный подарок и, медленно выпив, снова поблагодарил. Больше получаса прошло в выражении «знаков внимания». От нетерпения капитан готов был грызть пальцы. Но Доихара пристально наблюдал за ним, и Казимура не показывал ни малейшего признака беспокойства. Разведчик должен быть закален и выдержан, как меч Сусано[6].
Внезапно генерал умолк на полуслове и потребовал «особенного внимания... как на уроке». Казимура придвинулся ближе к столу.
