— Малость подучили нас на курсах и отправили на фронт, — рассказывал он не спеша. — Там, брат, не так, как в кино показывают. И устанешь до смерти, и страху не избежишь. Всяко! Потом ранило. — Провел ладонью по затылку, поморщился. — После госпиталя воевал вместе с сталинградцами. Много встречал наших земляков-забайкальцев. Хороший народ... Не уступали сталинградцам. Да... На Украине опять ранило. Пришлось на ремонт остановку делать. Хотели ногу отрезать, да врач какой-то — и фамилии его не знаю — посмотрел, посмотрел да и решил помиловать. Правда! Средство новое нашли. Кололи-кололи меня — и осталась моя нога на месте...
После многих километров пути Самохвал, глядя в ночную степь за окном, тихо сообщил:
— Дочь у меня... умерла. — Крепко потянул себя за ус, опустил голову. — Жена написала.
Утром, когда в вагонах еще спали, поезд остановился на маленьком разъезде. Толпа солдат и офицеров заняла весь деревянный настил перрона, окружила вокзал, просочилась в скверик с топкими тополями. Карпов и Самохвалов тоже выскочили из вагона.
— Тише! Тише! — раздавалось со всех сторон.
Зазвучали необычные в этот час позывные московского радио: «Широка страна моя род-ная...»
Люди теснее сгрудились у репродуктора и замолкли. Голос диктора произнес:
— Приказ Верховного Главнокомандующего... Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года в Берлине представителями Германского Верховного командования подписан... — диктор возвысил голос, — ...акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил...
Толпа пришла в движение, раздалась. Совсем незнакомые люди обнимались, кричали. Многие, плакали.
— Победа! Победа!
Карпову запомнилось мокрое морщинистое лицо пожилого старшины. С застывшей радостной улыбкой он смотрел вверх, на круглый раструб репродуктора, и кричал, потрясая костылями:
— Ур-ра! Ур-р-ра!
И Карпов, сжимая чью-то руку, тоже кричал вместе со всеми.
Поезд отошел с запозданием на полчаса, украшенный красными флагами и зелеными ветвями.
— Знаешь, — говорил Самохвал, усаживаясь в вагоне рядом с Карповым, — странное у меня чувство. Пришла победа, — пришла! — а все как-то не верится. Все думается: завтра опять побегу сводку слушать... — Он покрутил ус, рассмеялся. — Понимаешь, к радости, оказывается, тоже привыкнуть надо.
Веселые девушки на перроне махали вслед поезду разноцветными платками.
И сопки выглядели сегодня по-праздничному: цветы коврами устилали склоны.
Все ближе и внятней раздавался настойчивый голос, твердивший чье-то имя. Потом заныло колено. Лиза хотела согнуть ногу, но не смогла, ощутив рвущую боль ниже бедра. Она открыла глаза и тотчас зажмурилась. Куча бинтов, пропитанных кровью, а ноги — нет.
Лиза вспомнила о ребенке. Пошарила вокруг себя руками. Открыла глаза. Мертвый электрический свет. Гнилая, пропитанная кровью, солома. Безобразный, весь в пятнах, узел вместо ноги. Лиза попыталась сесть, но боль опрокинула ее на спину. Где ребенок? Снился ей или был на самом деле шест с железным крючком?...
— Сестра... сестра... сестра... — монотонно звал человек без имени. Лиза повернула голову. Он лежал в какой-то странной позе: словно сведенный судорогой. Колено было прижато к подбородку, а руки заломлены над головой, будто в припадке отчаяния.
— Проклятый шэньши... туфэй... — бормотал он, мешая китайские и русские слова. — Туфэй! Предатель! Убить... — И снова без перерыва: — Сестра... сестра... сестра...
Лиза поняла — он зовет ее, только так обращался к ней человек без имени.
Оглядев камеру, она увидела, что их двое. Значит, те умерли.
— Я здесь... брат... — Лиза не узнала своего голоса, и он испугал ее.
— Иди ко мне... меня... сюда... — шептал человек без имени, судорожно подползая к ней.
Превозмогая боль, Лиза двинулась к нему навстречу.
— Ты... — обрадованно продолжал человек без имени. — Шанго... Ты смелая. Ты Цю Эр... Сы Синь... Умру я, сестра. Ты русская. Сильная... — И быстро заговорил по-китайски.
— Подожди, — остановила его Лиза. — Подожди! Что ты говоришь? Я не понимаю...
— Китая... Шаньдунская провинция есть... уезд Хуан есть. — Человек без имени тяжело дышал. — Там живет мать. Отец... совсем старик... Японец не знает, — он зашептал, оглянувшись на дверь, — меня зовут Чы Де-эне... я коммунист, сестра. Как Демченко. Будешь жить — увидишь свободный Китай. Передай партии, коммунистам скажи: Чы Де-эне убили японцы. — Он приподнялся, шатаясь, встал на колено, и, подняв к плечу сжатый кулак, ясно и громко произнес: — Я боролся! — Он смотрел Лизе в глаза, и взгляд его был спокоен и тверд. — Я убит. Но я ничего не сказал. Вансуй партия.
