В чем дело?
– Посмотри, Толя, – сказал он, – какая идет красивая тетя.
И впрямь – я увидел красивую тетю, которая приближалась к нам. Ее походка напоминала какой-то сдержанный, вернее, еле сдерживаемый танец. Толчками замечательных своих колен она раскидывала полы замечательного пальто, а зонтик, невероятно острый, тонкий, который она держала под мышкой, видимо, являлся не чем иным, как запасным внутренним стержнем для вращения, а глаза ее, тайные и хитрые, ярко осветились при виде нас. Я не видел ее уже три дня, эту тетю, и сейчас стало мне муторно и тревожно, как всегда, когда я ее видел или думал о ней. Сейчас, в присутствии Кита, – особенно.
– О, – сказала она, – так вот, значит, он какой, твой маленький Кит. Какая прелесть!
Она нагнулась к нему, а он дотронулся до зонтика и спросил:
– Что это? Стрела? Ружье?
– Это зонтик, – воскликнула она и в мгновенье ока раскрыла зонтик. Чуть хлопнув, он развернулся над ее головой, придав всей ее фигуре дополнительную, почти уже цирковую легкость.
– Дай подержать! – закричал Кит.
Она передала ему зонтик.
– Приятно видеть вас, синьор, за таким мирным занятием, – сказала она мне.
– И вас, мамзель, я рад узреть, – сказал я.
Вообще-то мы могли бы обойтись без этого идиотского остроумия, свойственного нашему кругу, и сразу заговорить серьезно о том, что нас тревожило в последние дни, но так уж повелось, что для начала надо было проявить подобным или более удачным образом чувство юмора, и мы с ней тоже не могли отступить от этого.
Кит кружил вокруг на зонте, и мы могли говорить спокойно.
– Почему ты кислый?
– А ты обижаешься?
– Тебе тошно, да?
– Почему?
– Думаешь, я пристаю к тебе?
– Ты можешь не хитрить?
Она сказала, что не хитрит, что мы могли бы не ссориться, ведь не виделись три дня, она понимает, что на душе у меня кошки скребут, она все понимает, и думает всегда обо мне, и, может быть, это мне помогает…
Она и врала, и не врала. Как ловко в женском сердце могут сочетаться искренность и хитрость, думал я. Вечное спокойствие и безумная отвратительная внутренняя суета. Потом им легче, красивым бабам, думал я, они смерти не боятся и не думают о ней никогда, они лишь старости боятся. Глупые, они старости боятся.
Еще я думал, пока она сочувствовала мне, что не следует мне снова входить в ее мир, не хватит меня на это, в голове у меня одна суета, не до приключений мне сейчас и не до романтики, как я хочу спокойствия, а спокойным за целый день я был только среди фанерных чудищ «Мира фантазии».
– Милый, – говорила мне «красивая тетя», – я понимаю, что это унизительно, но наберись мужества и позвони ему. Ты должен выяснить все до конца, и, если даже будет хуже, все-таки будет лучше, уверяю тебя.
Она подняла свою руку и приложила ладонь этой руки к моей щеке. Погладила.
В это время между нами втерся Кит. Он дернул за рукав «красивую тетю».
– Эй, возьми свой зонтик и не трогай папку. Это мой папка, а не твой.
Мы расстались с «красивой тетей» и пошли домой. Несколько секунд у нас в ушах еще стоял ее чуть-чуть фальшивый, делано добродушный, может быть, горький смех.
По дороге мы остановились у ворот автобазы. Огромные автобусы въезжали в ворота, и средних размеров, и микроавтобусы.
– Автобус-папа, автобус-мама, автобус-детка, – сказал Кит и засмеялся.
Итак, мы вернулись домой. Пока Кит ужинал и рассказывал маме о прогулке, я слонялся по комнате, поглядывая на телефон, и так волновался, что прямо сил не было никаких.
Я ненавижу этот аппарат. Просто поражаюсь, как может жена часами разговаривать по телефону со своими подругами, как она может устанавливать душевную близость с людьми при помощи телефона. Может быть, нежность ее к своим подругам переносится на телефонную трубку, и именно к ней она испытывает в эти часы нежность и привязанность?
Я массу времени теряю из-за того, что не люблю разговаривать по телефону. Вместо того чтобы снять трубочку и «брякнуть», я еду через весь город, теряю время и деньги. Может быть, это оттого, что я стремлюсь к реальной жизни, а когда слышишь голос в трубке, кажется, что это выдумано, все выдумано, все не по-настоящему.
Может быть, и сейчас так сделать? Может быть, не звонить сегодня, а завтра поехать к нему и поговорить, глядя ему в лицо, я смогу мимикой, еле заметной, тонкой мимикой показать ему, что я не так-то прост, что меня не так-то просто унизить, дать понять ему, что я не размазня, а мужчина, что мой визит – это тоже акт мужества, а на него мне чихать. Разговор по телефону дает ему огромное преимущество, для меня такой разговор – все равно что разговор со сверхъестественной силой.
Телефон зазвонил. Задребезжала, гадина! Я снял трубку и услышал голос дружка своего Стасика.
– Я на тебя обижен, ты на меня обижен, я свинья, ты свинья, – лепетал Стасик.
Когда закончилась увертюра, я спросил, зачем он звонит.
