И бросил. Оборвал стихотворение. Потому что тоска по высокому покою, небесной лазури, отраженной в каждом часе жизни, — тоска эта не имела выхода. Он должен был делать свое дело.
Он вернулся к «Истории Петра». Интенсивность занятий его нарастала.
Начало апреля 1834 года. Погодину:
«К Петру приступаю со страхом и трепетом…»
Конец мая. Наталье Николаевне:
«Ты спрашиваешь меня о Петре? идет помаленьку; скопляю матерьялы — привожу в порядок — и вдруг вылью медный памятник…»
11 июня. Наталье Николаевне:
«Петр 1-ый идет; того и гляди напечатаю 1-ый том к зиме».
Надежд на Николая не было. Свое новое отношение к императору он закрепил осенью 1834 года «Сказкой о золотом петушке» — горькой историей мудреца, который помогал царю спасать государство.
Надежда была только на общество.
Надо было выпускать «Пугачева». Надо было писать «Петра». Надо было издавать газету.
Его не так-то легко было с ног свалить.
«Пугачев» вышел в конце 1834 года. 23 ноября Пушкин писал Бенкендорфу:
«История Пугачевского бунта отпечатана, и для выпуска оной в свет ожидал я разрешения Вашего сиятельства; между тем позвольте обеспокоить Вас еще одною покорнейшею просьбою: я желал бы иметь счастие представить первый экземпляр книги государю императору, присовокупив к ней некоторые замечания, которых не решился я напечатать, но которые могут быть любопытны для Его величества».
Но все было не так просто.
17 декабря он снова адресовался к шефу жандармов:
«Я в отчаянии от необходимости вновь докучать Вашему сиятельству, но г. Сперанский только что сообщил мне, что так как История Пугачевского бунта отпечатана в его отделении по повелению Его величества государя императора, то ему невозможно выдать издание
До публики книга дошла в самом конце 1834 — начале 1835 года. И
А. Языков, брат поэта, писал своему знакомому:
«Пушкинскую Историю Пугачева я прочел. Она написана весьма небрежно и поверхностно; заметно, что у него было слишком мало материалов и что он историк не дальний».
Несколько позже он писал:
«Пугачев Пушкина, кажется, написан для того, чтобы скорее продать заглавие. У нас им очень недовольны…»
Языковых Пушкин считал своими друзьями. Погодин, историк Погодин, которого Пушкин прочил себе в помощники, записал в дневник:
«Занимательная повесть. Простоты образец; а между тем ругают Пушкина за Пугачева».
В феврале, когда конъюнктура определилась, Пушкин занес в дневник:
«В публике очень бранят моего Пугачева, а еще хуже — не покупают».
Судя по тиражу, каким он выпустил «Историю», он ожидал совершенно иного приема.
Книга была написана прозрачным, четким пушкинским слогом. Строгим и чистым слогом ученого. Никаких прикрас — только существо дела. Это был образец научной прозы.
Его обвиняли в небрежности.
Он предлагал глубокую и чрезвычайно важную для России концепцию крестьянской войны. Его обвиняли в поверхностности.
«Занимательная повесть» — других слов Погодин не нашел.
Барон Розен опубликовал восторженную, но не очень квалифицированную рецензию. Она, однако, не могла изменить общего положения в критике.
Публика требовала от Пушкина другой истории. Истории, «написанной пламенной кистью Байрона». От него ждали романтических персонажей и захватывающих описаний. А получили тонкое историческое исследование.
И были разочарованы. Как выяснилось, публике это было не нужно.
Умный, любящий Пушкина Денис Давыдов еще в 1833 году писал Языкову:
