Шум улицы успокоил египетскую красавицу. Лицо ее приняло обычное надменное выражение. Она не видела длинных торговых рядов, мимо которых проезжала колесница, не замечала восхищенных взоров мужчин, не слышала окриков возничего, с трудом пробиравшегося через толпу, — она целиком была поглощена своими горькими думами.
Хэку удивило поведение госпожи в доме поэта. Как мог какой-то бедняк, незнатный человек так огорчить ее! И вдруг Хэку осенила мысль: рабыня есть рабыня! Нилуфар не способна быть госпожой! Но Хэка тут же подавила в себе злорадное чувство. Смеет ли она осуждать госпожу, которая относится к ней с такой любовью?
— Госпожа! — воскликнула Хэка.
Удивление и страх слышались в ее голосе. Но Нилуфар даже не обернулась.
— Что тебе, рабыня? — спросила она немного погодя.
Хэка смутилась.
— Простите меня, деви!
— Что случилось?
— Пусть госпожа взглянет направо, — робко сказала Хэка.
Нилуфар повернула голову.
— Возничий!
— Да, госпожа!
— Остановись!
Возничий резко остановил буйволов. С колесницы были хорошо видны Манибандх и танцовщица, расположившиеся в тени дерева. Купец надевал на шею Вени золотое ожерелье, унизанное сапфирами. Золото сверкало на смуглом теле танцовщицы, как молния в черном небе. Манибандх не сводил глаз с юной красавицы.
Нилуфар отвернулась.
— Хэка, скажи возничему, чтобы поворачивал.
Колесница покатилась назад. Возница обернулся и хотел спросить, куда же ехать на этот раз, но, увидев грозное лицо госпожи, не решился беспокоить ее. Нилуфар неожиданно улыбнулась.
— Возничий! Куда ты едешь?
— Не знаю, деви! Прикажите!
Нилуфар засмеялась.
— Глупец! Домой, конечно! Куда же еще?
Буйволы резво побежали по знакомой дороге. Мерно позванивали колокольчики. На крутом повороте мелодичный их перезвон усилился, и это восхитило Нилуфар.
— Эй, возничий! Пусть звенят все бубенцы!
Возничий прикрикнул на буйволов. Те рванули колесницу, колокольчики залились веселым звоном. Нилуфар радостно рассмеялась.
— Возничий! Назови Хэке свое имя. Ты получишь награду!
— Если госпоже нравится, так можно ездить всегда! — весело закричал тот.
— Ты просто глуп! Постоянный звон надоедает…
Веселость госпожи радовала Хэку, еще приятней ей было думать о скором возвращении во дворец. Но Нилуфар вдруг схватила ее за руку:
— Хэка, я не хочу туда!
— Что вы говорите, госпожа?!
Нилуфар расхохоталась.
— Что мне делать во дворце? Я не люблю смотреть в мертвые глаза камней. Мне нужна трава, которая послушно приминалась бы под моими ногами. — Нилуфар загадочно улыбнулась. — Я хочу к поэту! Он сложит для меня песню! Какой он необыкновенный человек, Хэка!
От изумления рабыня не могла сказать и слова.
Колесница снова повернула к дому поэта. Нилуфар внимательно осмотрела себя и осталась собой довольна. Недоумение Хэки совсем развеселило ее.
Сойдя с колесницы у дома поэта, Нилуфар приказала Хэке:
— Подожди здесь!
Затем быстро подошла к двери и окликнула:
— Поэт!
Никто не ответил. Внутри слышалось какое-то бормотанье. Нилуфар осторожно отворила дверь. Виллибхиттур сидел, закрыв глаза, погруженный в думы. Несколько мгновений Нилуфар восхищенно наблюдала за ним, потом подошла совсем близко и сказала:
— Я снова пришла, поэт! Теперь ты не можешь меня унизить — я пришла к тебе униженной!
Поэт открыл глаза.
— Ничего не говори! Сейчас я совсем другая! Я хочу, чтобы ты сложил песню о погасшем в моей душе пламени. Неужели не найдется у тебя хотя бы двух капель влаги, чтобы напоить знойную пустыню моего сердца?..
Голос ее прервался.
— Ты вернулась, красавица?
— Да, поэт!
— К чему такая горячность, деви? Что за нужда открывать свое сердце первому встречному?
— Но ты же поэт! Говорят, поэт не знает разницы между своим и чужим, в своем сердце он чувствует боль всей земли…
Виллибхиттур засмеялся. Нилуфар схватила его за руки.
— Я не требую любви, которая отдала бы мое тело в твои объятия, поэт… Я не хочу, чтобы ты прославлял мою молодость и красоту. Я не прошу утешить меня… Но неужели ты позволишь боли моей души перейти в ненависть, зависть, ревность? Неужели не убедишь меня, сколь нелепо желание стать госпожой?
На глазах ее выступили слезы. Виллибхиттур отер их краем своей одежды.
— Ты плачешь, красавица? Ну, тогда твое горе не так уж велико. Избалованное дитя недолго горюет. Госпожа хочет, чтобы я избавил ее сердце от страданий?
— Ты понимаешь меня, поэт, — в радостном волнении говорила Нилуфар. — Ты настоящий человек. На этом свете я услышала от тебя первые человеческие слова… Тебе я…
— Госпожа! — испуганно крикнула Хэка, вбежав в комнату. Наклонившись к самому уху Нилуфар, она прошептала: — Деви, беда!
— Беда? — бездумно повторила Нилуфар, не двинувшись с места. — Поэт, — продолжала она, — сложи песню о том, что Нилуфар никого не любит… Она научилась обманывать. Ей ненавистна, омерзительна игра, которую вы, мужчины, называете любовью…
Хэка стояла в ожидании, но Нилуфар не умолкала:
— Вы, мужчины, собственники, вы страшнее волков! Вам хочется, чтобы женщины гордились тем, что они ваши жертвы…
Поэт улыбнулся.
— Деви! — заметил он тихо. — Ваша рабыня хочет что-то сказать.
