А может быть, напрасно она с таким упорством добивалась положения госпожи? Ведь в ее красоте таилось целое богатство. Разве мало красавиц в услужении египетской царицы? Она без труда попала бы в их число! И разве она не могла бы добыть себе пропитание песенками и танцами в солдатском лагере?!
Нилуфар расхохоталась. Хэка вздрогнула, почувствовав в смехе госпожи невысказанную горечь.
— Нилуфар! Я знаю, ты страдаешь! — сказала она.
— Хэка! — резко воскликнула Нилуфар. — Как можешь ты это знать? Апап никогда не изменял тебе. Такой тревоги не было в твоей душе. Ведь ты, кроме страха, ни чего не изведала в жизни. А меня терзает не страх, а жажда…
Слова эти огорчили Хэку. Она опустила голову и робко проговорила:
— Госпожа!
Словно кто-то ударил Нилуфар в самое сердце. Что это? Ядовитая насмешка? Неужели Хэка осмелилась пустить отравленную стрелу в Нилуфар, мстя ей за высокомерие? Нет, Хэка прежде высказала бы ей все свои упреки и обиды.
На глаза Нилуфар навернулись слезы. Сознание бессилия острой болью пронзило сердце. Руки ее сами собой протянулись вперед, словно желая удержать то единственное, что у нее еще оставалось.
— Хэка! — воскликнула Нилуфар. Больше она ничего не могла произнести, да и не было нужды в словах. Губы ее дрожали, теперь у нее не было сил сдержать себя.
— Нилуфар! — дрогнувшим голосом сказала Хэка. — Нилуфар!
Подруги обнялись. Прильнув друг к другу, они рыдали, освобождая сердце от боли, — начало радости и конец горя всегда проявляются одинаково.
Праздничное веселье бурлило на улицах великого города. Ни минуты отдыха не знали проворные купцы, раскладывавшие перед женщинами самые изысканные товары. Сегодня их ждали сказочные барыши. Сновали в толпе продавцы ароматных прохладительных напитков, держа в руках причудливые сосуды, украшенные многоцветной эмалью. Весело напевая, предлагали свой душистый товар девушки-цветочницы, увешанные венками. Нарядные юноши заигрывали с ними, и те отвечали манящими улыбками. Тут и там виднелись крикливые толпы нищих — непременных спутников богатства.
Дома принарядились. Вдоль стен и через улицы протянулись цветочные гирлянды. Воздух был полон благовониями. Блестели на городских красавицах заново отполированные к празднику украшения из слоновой кости и золотые браслеты, яркими бликами играли коралловые ожерелья. Сегодня был день встреч влюбленных. По обычаю, в этот день невестки могли обманывать своих свекровей, а дочери — матерей. Всюду слышались задорные песни.
Днем горожане совершали омовение. У прудов собрались огромные толпы. Натерев себя священными маслами и мазями, люди входили в бассейн и долго плескались в теплой воде. На улицах раздавались звуки рожков и труб, звенели колокольчики бесчисленных колесниц, слышались крики возничих, понукавших упрямых буйволов. А у ворот богачей уже выстроились длинные вереницы нищих, пришедших за праздничным подаянием. Получив милостыню, они громко восхваляли достоинства благодетелей и с поклонами отходили прочь.
На высоких помостах сидели толкователи священных книг, обращавшиеся к народу с наставлениями. Иногда с ними вступали в философский спор судебные ораторы, признанные искусники в произнесении обвинительных речей.
Возле винных лавок с утра теснились толпы горожан. То и дело сюда подходили нищие: «Господин! Дайте глоток и бедняку!»
Но горожанам великого города было не до них. Ведь кругом сновали девушки, украшенные цветами!
Все в этом городе поражало съехавшихся на праздник иноземцев. Люди из долин Евфрата и Тигра никогда не видели подобного веселья. Изумились и шумерцы, гордящиеся своей древней столицей Киш. Появились улыбки на сумрачных лицах эламских жрецов. Закаленные в битвах египтяне, привыкшие к суровым речам своих жрецов и прорицателей, сегодня впервые познали, как много радости в человеческой жизни. Они с восхищением следили за резвящимися танцовщицами.
С самого рассвета шли к великому царю йогов толпы паломников из окрестных селений. Матери приводили детей и заставляли их еще издали низко кланяться. Совершив торжественный обряд, люди бросали монеты сидящим вдоль дороги нищим и наивно радовались, слыша в ответ пожелания великой славы семи поколениям их рода. Прекрасное, исполненное достоинства чело великого царя йогов выделялось в многоликой толпе как воплощенно высшей, недоступной и непобедимой силы, как символ извечного ее превосходства над низменной природой человека; казалось, шум людского моря трогал его не больше, чем прикосновение муравья, ползущего по ноге…
Прекрасная Нилуфар вышла из своей комнаты, когда Манибандх с Вени уехали. Сейчас египтянка была подобна лотосу, пострадавшему от нежданного заморозка, — она блистала все той же невиданной красотой, но печаль и душевная боль уже поселились в ее глазах и, казалось, готовы были вырваться на волю из чудесного своего жилища.
