После сна я чувствовал себя вполне прилично. Покрутил в разные стороны плечами и сделал несколько гимнастических движений. Члены слушались вполне удовлетворительно. Скоро должны были прийти за Натальей Георгиевной, и следовало спешить. Я порыскал глазами по пустой избе. Ничего металлического, кроме примитивной кочерги, у очага в ней не оказалось. Я взял в руку это грубое изделие какого-то местного кузнеца, кое-как откованное из низкосортного железа. Сделать из кочерги какое-либо подобие сабли было невозможно.
По моим расчетам, за Морозовой придут двое, в лучшем случае один стрелец. С теми, что стерегут нас во дворе, их будет трое-четверо. Без оружия справиться с ним будет весьма сложно.
— Ульянушка, — спросил я девочку, — а ты сможешь отвести стрельцам глаза, чтобы нас не было видно.
— Могу, — ответила девочка, — только тогда мне нельзя будет в деревне остаться, сожгут в избе, как матушку.
— А с нами пойдешь?
— Пойду.
— Вот и хорошо.
Я, поразмыслив, согнул кочергу вдвое, сделав из нее короткий, тяжелый прут. Таким если с маха огреть по голове, мало не покажется.
Ульяна начала что-то неразборчиво бормотать, наверное, заговоры. Я встал к стене у двери. На улице уже смеркалось, и в избе, несмотря на открытые настежь оконца, было совсем темно, так что нас было не разглядеть даже и без «отвода глаз». Потекли томительные минуты ожидания. От нечего делать я «долечивался», но не очень рьяно, чтобы не потерять силы.
Наконец снаружи послышались громкие голоса. Как и в прошлый раз, дверь от грубого удара ноги распахнулась настежь, и в комнату начали вваливаться стрельцы. Было их, как я и предвидел, четверо. После улицы они ничего не видели, а захватить с собой факел не позаботились. У меня же глаза привыкли к полутьме, и я различил даже их лица. Персонажи были все те же, включая моего экзекутора Ермолу.
Он-то и получил первый удар. Никаких угрызений совести относительно этого садиста-любителя у меня не было. Ударил я его насмерть, точно в висок, так, что было слышно, как хрустнула височная кость. Второго стрельца, у которого на голове была надета железная, вроде суповой миски, шапка, я ударил по шее, он ничком рухнул на пол. Оставшиеся двое встрепенулись, пытаясь понять, что происходит, но ничего сделать не успели. Их я бил сверху и сбоку по головам. Делать большой замах из-за низкого потолка не получилось, но и того, что им досталось, хватило, чтобы парни снопами повалились на земляной пол.
Дело оказалось сделанным безо всякого колдовства и чертовщины.
— Раздуй огонь, — попросил я Ульяну. — Нам пора собираться, одежда, наверное, уже высохла? — спросил я Морозову нарочито будничным голосом.
— Да, да, я сейчас принесу, — торопливо сказала она, с опаской обходя лежащие на полу недвижные тела, и выскользнула в сени.
Девочка раздула в очаге последние не прогоревшие угольки и сунула в них пук сухих лучин. Они долго не загорались, а она все осторожно дула, пока не появился первый язычок пламени. Изба постепенно наполнялась неверным, колеблющимся светом.
Я собрал у стрельцов оружие и начал выбирать себе ратные доспехи. Сабли и бердыши были дрянные, плохой ковки, так что пришлось брать, что было. Пока я возился с оружием, вернулась Наталья Георгиевна и начала спешно одевать детей. Малышка Олюшка капризничала и трепала мать по волосам. Бориска был сосредоточен, доволен «нашей победой» и, как мог, помогал матери. Снарядив детей, Наталья Георгиевна без стеснения стащила через голову сменную посконную рубаху и, стоя ко мне боком, начала надевать собственное платье. Несмотря на спешку и все произошедшее, я не мог отвести взгляда от ее сияющей в теплом свете лучин наготы.
У этой женщины было на что посмотреть! Округлые, уже чуть тяжеловатые груди, полные ноги с идеальным переходом в ягодицы. А когда она, повернувшись ко мне спиной, наклонилась… Мужчины меня поймут… Мне стало не до наглого боярина и его отвязанной челяди.
— Что же ты, государь мой, не одеваешься, — удивленно спросила Морозова, тщательно пряча под черный платок свои рыжие кудри.
— Да, да, я сейчас, — независимо ответил я пересохшим горлом.
Теперь уже мне пришлось, не стесняясь, сбросить с себя крестьянское исподнее и переодеваться посреди избы. И наблюдали уже за мной. Правда, не как я, остолбенело, в упор, а быстрыми вороватыми женскими взглядами. Причем, подглядывали обе: и маленькая, и взрослая женщины. Наверно, боялись, что у меня окажется если не нимб, то хвост и копыта…
Когда мы уже были готовы выйти, в дверь осторожно постучали. Я сделал предостерегающий знак, чтобы женщины сразу не отвечали и соблюдали спокойствие. Потом опять встал сбоку от дверей. Однако оказалось, что пришел на огонек дядька Гривов. Войдя, он оторопело уставился на пол, заваленный телами, и только хмыкнул.
— Как же вы это их?!
— У боярина много еще стрельцов? — задал я более всего интересующий меня сейчас вопрос.
— Да почитай, все тут, — ответил он. Гривов рассмотрел и пересчитал павших воинов и поправился. — Нет, трех не хватает. А этих жечь будешь, батюшка, или так порешишь?
