Отпустило. Снова появились звуки. Где-то гудел поезд. Я осмотрелся. Жатько, сжавшись в комок, обхватив колени руками, лежал в нескольких метрах от состава. Вороха тряпья с завёрнутым в них ребёнком не было. Куда он его дел? Но майор будто умер – ни одной мысли не мелькало в его мозгу, дыхание едва чувствовалось, настолько было слабым. Сердце тоже едва билось – один удар в полторы минуты…
Металлический голос из репродуктора произнёс: «маршрут пятьдесят четвёртый с тринадцатого… створ открыт… отправляется…» – раздался гудок, где-то дёрнулся состав, тут же застучали колёса. Набирая ход, поезд покинул станцию…
Утром меня разбудил стрекот вертолёта. Я даже сначала не понял, что нахожусь в своей постели, в гостинице. Когда же осознал, подумал: «Приснится же такое»… Но было ли это сном?
– Яков Иванович! – В дверь деликатно поскреблись. – Прибывают. Поторопитесь.
Быстро вскочил с постели. Обнаружил, что одежда грязной кучей свалена в углу. Быстро вытащил из шкафа новые джинсы, футболку, надел запасные кроссовки и вылетел в коридор. Успел вскочить в джип охраны, и мы помчались на совхозный стадион, разбрызгивая лужи. Джип лихо подкатил к вертолёту, не успевшему остановить винты.
Дверь отворилась, и на траву лихо спрыгнул по-юношески подтянутый человек в старомодных очках в роговой оправе и затертом старом костюмчике.
– Не надо оркестров! Сразу к делу. Где тут наш доблестный Яков Иванович? Пал Палыч, ты что отстаешь? – В проёме люка появилась фигура нашего шефа. Пал Палыч был явно недоволен, но всеми силами пытался скрыть это.
– Сейчас, Николай Николаевич, иду.
Не дожидаясь нашего дорогого шефа, этот пожилой юноша подлетел ко мне, стиснул руку стальным рукопожатием:
– Вы, я так понимаю, Яков Иванович? Здравствуйте! Физкульт-привет, товарищи! – махнул он рукой нашим безопасникам. – Пал Палыч, не отставай! Ох, займусь я твоей спортивной формой! Шучу, шучу! – весь этот поток слов извергался из немолодого уже и достаточно известного учёного. Николай Николаевич Сорокин был фигурой легендарной. Основатель и бессменный президент нашей корпорации «Россия. Инвестиции. Проекты» был действительно очень неплохим учёным. По приходе в «РИП» я думал, что значение фигуры Ник Ника специально раздувается в фольклоре концерна, пока не нашёл в архивах автореферат его докторской диссертации, защищённой ещё в начале семидесятых годов. Так вот, руководителем у него был академик Прохоров, оппонентом – академик Басов, а рецензентом – Роберт Черенков. Все трое – нобелевские лауреаты. Другое дело, что сейчас корпорация реально занималась банальным зарабатыванием денег в мутной воде новой российской экономики. Может быть, и были какие-то суперпроекты, в которые потом вкладывались деньги, но я об этом ничего не знал. Ходили разные слухи, но ничего конкретного, больше досужие домыслы и фантазии на тему былого величия отца-основателя.
Раньше я видел Сорокина только на портрете и пару раз смотрел видеообращение, но съёмка не передаёт и сотой доли того напора и энергии, которыми обладает этот человек. Лет ему под семьдесят, он с сорок шестого года, и диссертацию защитил ещё совсем молодым, лет в тридцать с хвостиком. Сейчас он шёл впереди, мы, свита, едва успевали за ним.
– Ну что, быстренько сейчас проведём заседание штаба, и мне нужно опять на аэродром, назад, в столицу. А вы, Пал Палыч, уж тут доделывайте, потому что неувязочки у нас кое-какие остались.
– А как же с Главным управлением спецпроектов? – подал голос Пал Палыч.
– Вот это мы сейчас и обсудим.
У гостиницы нас ждал Фёдор Егорыч. Я бы очень удивился, не увидев у него в руках хлеба и соли. Хотя, признаюсь, выглядел председатель хоть и естественно с вышитым полотенцем и круглым караваем в руках, но, учитывая современный деловой этикет, несколько неуместно. Рядом, переминаясь на журавлиных ногах и вытягивая шею, стоял Петро – бледный, взволнованный, он то и дело снимал очки, протирал их и снова водружал на большой мясистый нос.
– Милости просим, рад приветствовать дорогого гостя в нашей глуши… – начал председатель.
– Хлеб да соль вашей глуши, – перебил его Николай Николаевич, отломив край горбушки, – но на обед остаться не можем. Хотя очень сожалею, в самолётах кормят отвратно, голубчик! Но от всей души благодарен за предложение! – Он макнул корочку в соль, закинул в рот и понёсся дальше, в гостиницу.
– Так это… – растерянно произнёс Фёдор Егорович вслед, но Сорокин уже разговаривал с сопровождающими:
– Так, где мы здесь можем уединиться?
– Сюда, пожалуйста! – Начальник службы безопасности открыл дверь небольшого банкетного зала, до этого пребывавшего в запустении.
