С горем пополам закончив прополку, Данил пошёл в коровник. Скотина вернулась с пастбища и терпеливо бодала ворота. Данил ласково похлопал её по крупу, потрогал вымя – опять пустое. «Что же это такое, в самом-то деле»!– пробормотал он сокрушённо. Без молока в деревне худо. Рацион местных жителей в основном состоит из овощей, мяса, яиц и молока. Мяса у Данила давно уже не было: бычка он заколол в конце весны и пропил. Куры передохли от голода, соответственно, яйца он видел только в гостях у соседки. А на зарплату егеря, которую он получал условно, сильно не разживёшься. Данил махнул рукой с досады. Подкинул корове сена. Трижды проверил засов, покрутился вокруг коровника и пошёл ужинать.
Перекусив на скорую руку заранее приготовленный и успевший остыть ужин, он отправился на встречу с участковым.
Спустя десять минут он был на месте. Василий уже ждал. В темноте мелькала красная точка его сигареты. Подходя к нему, Данил тоже закурил.
– Вась, тебе нормально платят? По ночам ведь шастаешь, небось, и передохнуть некогда? Один как – никак на всё село.
Участковый поднялся с крыльца и, смотря себе под ноги, уныло проговорил:
– Какая же здесь работа? А за то, что село топчу, да стул просиживаю, много не заплатят.
– А чё ж ты в город не переберёшься, у тебя ведь родители старые на шее? – заинтересовался Данил, зная, что у бывших работников колхоза, пенсия, как говорится, курам на смех.
– Кому я в городе нужен. Меня сюда направили, потому что и там для меня работы нет. Опер я никудышный, да и амбиций никаких не имею. Политика, брат, сейчас другая. Раньше, не спорю, всех держали, а теперь, кто с обязанностями не справляется, пинком под зад. Так, что мне ещё повезло, – сказал он, заметно приободрившись, и даже попробовал улыбнуться. Улыбка получилась неестественной и вымученной. – А родителей я поддерживаю за счёт хозяйства. Оно у меня, сам знаешь, какое. Одних только свиней шесть штук, две коровы, а кроликов, я признаться, со счёту сбился, – охотно пояснил он, не замечая завистливого взгляда.
– А почему не женился до сих пор? Я – то думал, карьеру сделать хочешь, – удивился Данил, вспоминая себя в его возрасте.
– На ком здесь жениться, бабки одни, – усмехнулся он горько. – Давай не будем об этом, – и, меняя тему разговора, спросил, – как ты думаешь, созрела наша ведьма или нет? Завтра председатель вернётся, за самоуправство по головке вряд ли погладит. Не ровен час и отсюда вытурят.
– Как пить дать, – согласился Данил. – Надо принимать кардинальные меры. Например, провести с ней беседу, ну там о вреде колдовства. О Боге, ведь грех какой на душу взяла.
Василий включил свет и громкий скрежет ключа в замочной скважине, прокатился эхом по пустому коридору. В тёмное помещение заходить было боязно. Кто знает, чего она там надумала за это время.
Участковый протянул руку и нащупал на стене выключатель. Свет зажёгся, и только разглядев женщину, как следует, убедившись, что она не представляет для них никакой опасности, они вошли в кабинет.
– Ну, как Вы тут без нас, не скучали? – бодро воскликнул Василий, проходя мимо неё к окну.
– Вы мне за всё ответите, – процедила она сквозь зубы. – Рано или поздно, вам всё равно придётся меня отпустить.
– Может быть, но эту ночь ты просидишь здесь. И, кто знает, возможно, и следующую, – сказал Данил задумчиво. – Председатель в отпуске, без него сюда никто не придёт, – соврал он, быстро сообразив, что без психологического давления из неё вряд ли вытянешь признание. Глянув на неё прохладно, он перевёл взгляд на удивлённого таким беззастенчивым враньём участкового и, подмигнув ему украдкой, заявил, – ну что ж, выходит, мы зря пришли, пусть ещё дня два покумекает, – и без дальнейших рассуждений направился к двери.
Василий, быстро сообразивший, что Данил таким образом провоцирует её на признание, без лишних слов присоединился к нему. С видом человека, непоколебимого в своих решениях, он выключил свет и запер дверь на ключ. Нарочито громко потоптавшись в коридоре, они дружно замерли, ожидая, подействует ли на неё их блеф.
– Подождите, – раздался долгожданный истерический крик, – я передумала.
Мужчины пожали друг другу руки, не скрывая радости, и бросились к двери. Дрожащими от волнения пальцами Василий в мгновение ока повернул ключ в замке. Напрочь забыв об осторожности, они оба влетели в кабинет и только после включили свет.
Сложив перед собой ладони, Эмма Францевна стояла посреди комнаты, демонстрируя своим несчастным видом покаяние:
– Я сознаюсь во всём, прошу прощения и клянусь никогда не трогать тебя, Данила, – на последнем слове тело её свело судорогой, руки неестественно вывернулись в локтях, хрустя суставами, она заскрипела зубами и разрыдалась.
Невооружённым глазом было видно, с каким трудом ей далось это признание. Во всяком случае безмятежный сон Данила и Василия навсегда остался в прошлом.
