— Но эти условия нельзя и поменять. Мы делаем всё возможное. Но если выяснится, что на границе такое творится, доверие к государству исчезнет. Люди поймут, что первыми, кого следует отправить на плаху, должны стать Высшие. И тогда пиши пропало. Порядка не будет никакого, никогда.
— Должен быть способ, — упрямо твердила я.
— Его нет. Пока нет. Я надеюсь, ты когда-нибудь это примешь. И чем скорее это произойдёт, тем лучше.
Я отогнала от себя воспоминание о Вирме — в конце концов, мы ничего не нарушили тогда, и это была мелочь, сущая мелочь! — и покачала головой.
— Я не смогу, Каус… Компромиссы — не для меня. Если так обстоит дело, то паршивый из меня законник… Впрочем, учили-то меня по-другому.
— Всех нас учили по-другому. Студентам такого не говорят. Но чем более законопослушным был человек, тем тоньше он потом чувствует грань, которую ему придётся переступать. И будет делать это с умом. Таким, как ты, сложнее всего. Ломать себя всегда сложно. Но ты тоже научишься, и станет легче.
«Мне не станет», — хотела сказать я, но сил уже не было.
К счастью, мы как раз подходили к опушке, где послушно ждал нанятый Каусом кучер. Две превосходные гнедые лошади щипали короткую траву.
Я забралась в коляску и обхватила себя обеими руками, предварительно опустив закатанные рукава. Сомкнула неожиданно горячие веки, осторожно откинула голову назад.
— Каус… что там с Рейтегом, ты так и не рассказал.
— Тебя надо перевязать, подожди.
— К тварям… — Я качнула головой и в очередной раз поморщилась. — Потом. Лучше воды принеси.
Моего лба коснулась прохладная ладонь.
— М-да… Хорошо, сейчас.
Каус поднял плотный фартук коляски, отгородив меня от мира, а потом я слышала, как он разговаривает с кучером. Где-то рядом гулял ветер, в лесу прятались пустынные сущности, не желая показываться, но следя за нами. Сейчас я ощущала их ещё сильнее, чем когда-либо. Мне казалось, что я сама стала одной из них, что вот-вот душа моя отделится от тела и скользнёт в чёрные кущи, в тени, в немую влажную землю… Так же, как душа той девочки…
— Каус, когда мы поедем?
— Ш-ш… Сейчас поедем. Вот, попей.
Он не обманул. Коляска действительно вскоре тронулась, а потом почти полетела — одна из лучших гроусских пород оправдывала свою репутацию. Я забилась в угол, прижавшись одновременно к спинке сиденья и к жёсткому фартуку, чтобы меньше трясло.
— Расскажи, из-за чего ты подрался с Рейтегом, — не отступала я.
— Зачем тебе?
— Ну пожалуйста!
Каус тихонько усмехнулся.
— Боюсь, если я расскажу, ты во мне разочаруешься.
— Меня сложно разочаровать.
Каус понял, что я не отстану, вздохнул — и принялся рассказывать.
Было лето. Каникулы. Рейтег пригласил однокурсника — единственного, с которым смог подружиться — погостить у него в деревне.
— Ты же жизни не знаешь, — говорил Рейтег. — Торчишь в своём Штатбурте, как фарфоровая вазочка под стеклом, на всём готовеньком… А я тебя рыбачить научу! И в лес за черникой ходить будем!
Каус чернику терпеть не мог, но друга обижать отказом не хотелось. Тем более, Рейтег говорил, что хозяйство у них большое, и что тётке теперь, когда нет матери, приходится делать там всё самой, пока Рейтег учится. Надо же когда-то и отдохнуть бедной женщине! Как с этим самым хозяйством управляться, Каус, потомок старого дворянского рода, понятия не имел: его семье хватало денег, чтобы соблюдать древние традиции и держать при себе слуг. Однако он решил, что ничто не мешает научиться чему-то новому и обзавестись полезным опытом…
В этом месте рассказа я фыркнула, не понаслышке зная о том, что ждало Кауса в доме Рейтега. Хозяйство, судя по всему, у них значительно уменьшилось, но мне и того хватило.
…В деревне в пять утра орали петухи. В шесть мычали коровы. Ночью гавкали собаки. В доме по утрам было холодно, по вечерам — жарко от протопленной печи. На окнах не висели отгоняющие насекомых амулеты, к которым Каус привык настолько, что даже не сообразил, что их может где-то не быть, и сколько бед принесёт их отсутствие.
В огороде росла крапива, а ещё куча какой-то непонятной травы, которую нужно было выдирать с корнем. Каус честно старался отличать лебеду от проклюнувшихся огурцов, но, кажется, пару раз всё-таки что-то перепутал.
— И ещё мы копали грядки, — после небольшой паузы вспомнил Каус, и тон его был настолько нарочито небрежным, что я поняла: он ни за что не признается, чем именно ему досадили грядки. Но досадили точно.
— Не подумай, что я жалуюсь, — продолжал он. — На самом деле мне там скорее нравилось, чем нет. Кормили меня как на убой, мне нравилась река и даже почти понравилась рыбалка, когда я притерпелся к комарам. Я вообще довольно быстро ко всему привыкаю и приспосабливаюсь в конце концов к любым обстоятельствам… Чернику я так и не полюбил, но в лесу тоже было хорошо, я туда даже один ходил. И, в отличие от Морлио, вокруг почти не было людей. Как в том же лесу — идёшь, и никого, вообще никого. Очень непривычно…
Я вспомнила напугавший меня простор и поёжилась. И правда странное ощущение. Но не менее странно то, что оно могло кому-то понравиться.