— Разговорчики в строю, — прервал беседу Киселев, бывший за ротного…
…Вагон дернулся и медленно покатился вдоль перрона. Серега прошел в свое купе, где уже сидели ребята взвода. Положив автомат на верхнюю полку, сел и посмотрел в окно. За стеклом бежали чеченские мальчишки, улюлюкали и показывали средний палец. Взрослые улыбались. Костик, рванув окно, открыл его и, высунувшись по пояс, заорал.
— Мы еще вернемся, суки черножопые!
Потом тоже сел и тихо добавил: «Я точно вернусь» Серега отвернулся от окна. Неужели вот так, с позором, оплеванные торжествующим врагом и своими соотечественниками, они вернутся домой? Он вспомнил разлетевшийся на части танк Егора Артемова. Пылающую БМП из которой выпрыгивали горящие люди. Лицо мертвого командира Кости. Хрип наводчика Андрюхи. Антона. Сгоревшего, но не побежденного. Испачканную мордашку девчонки медсестры. Неужели это все, было зря? Комок подступил к горлу, хотелось заплакать. Он взглянул на лица друзей. В глазах Яна он увидел слезы. Уловив на себе взгляд, Ян отвернулся и прижался лицом к стеклу, за которым мелькали растущие вдоль железки деревья. Тогда Серега встал и достал гитару. Подумал. И со злостью ударив по струнам, запел.
Песня была афганской, но сейчас в мозгу Сергея мгновенно возникали новые слова к ней.
Ян взглянул на Серегу. Его глаза резко просохли, и в них загорелся огонь злобы. Серега продолжал, повышая голос.
Вспомнив слова Костика, запел новый куплет. К купе стали подтягиваться остальные солдаты и офицеры роты.
Несколько голосов подхватили. И вскоре уже весь вагон пел.
Эшелон набирал ход, унося их в заснеженную Россию. На платформах размеренно покачивались танки. Казалось, они уснули под убаюкивающий, равномерный стук колес.
Ничего, они еще проснутся! И горе тому, кто их разбудит! Из окон пассажирского вагона над равниной неслась песня, слова которой внушали уверенность, что мы не проиграли! Мы просто отступили. Но мы еще вернемся. И ты, Чечня, вздрогнешь от лязга наших гусениц и тяжелой поступи наших сапог.
Мы вернемся, Чечня!
