Гимн Лейбовицу полностью

Царственная красота собора была ненадолго омрачена прибытием толпы паломников. Толпа была хорошо организована, и ее эффективно направляли, но здесь паломники явно были чужими. Они шли к своим местам на цыпочках, стремясь не издавать ни звука и не привлекать к себе внимания – в отличие от клириков, которые и двигались, и издавали звуки выразительно. То тут, то там в толпе пилигримов кто-то оступался или старался подавить кашель.

Внезапно обстановка в соборе изменилась – новый отряд закованных в кольчугу рыцарей протопал в саму святая святых. «Статуи» опустились на одно колено и наклонили пики, отдавая честь алтарю, и лишь затем заняли свои места. Две из них встали по бокам от папского трона. Третий рыцарь упал на колени у правого подлокотника трона и остался в такой позе, держа на ладонях меч святого Петра. Картина снова замерла, лишь плясали огоньки свечей, стоявших на алтаре.

В наступившей священной тишине внезапно загремели трубы.

Интенсивность звука нарастала, пока пульсирующее «та-ра та-ра-раа» не начало уже давить на кожу и причинять боль ушам. Трубы не исполняли музыку, но извещали о прибытии. Первые ноты были где-то в середине диапазона; затем они медленно двинулись вверх, становясь все громче и настойчивее. У монаха по голове поползли мурашки, и ему показалось, что в мире больше нет ничего, кроме взрывного звука труб.

Настала мертвая тишина, за которой послышался голос тенора.

Толпа вставала, а затем опускалась на колени медленной волной, и эта волна следовала за передвижением кресла, в котором сидел хрупкий старик в белых одеждах. Он благословлял присутствующих, пока процессия людей, одетых в золотое, черное, лиловое и красное, медленно несла его к трону. У невзрачного монаха из дальнего аббатства перехватило дыхание. Поток музыки и движения был таким ошеломляющим, что притуплял чувства и взвинчивал ожидание предстоящего.

Еще немного, и церемония стала бы невыносимой. Монсеньор Мальфреддо Агуэрра, адвокат святого, подошел к трону, встал на колени и после небольшой паузы нараспев изложил свою просьбу:

– Sancte pater, ab Sapientia summa petimus ut ille Beatus Leibowitz cujus miracula mirati sunt multi…[29]

Он просил папу Льва просветить свой народ, торжественно подтвердив благочестивую веру в то, что блаженный Лейбовиц действительно святой, достойный признания Церкви и поклонения верующих.

– Gratissima Nobis causa, fili[30], – пропел в ответ старик в белых одеждах. А далее сообщил, что хотя он всем сердцем желает причислить блаженного мученика к сонму святых, просьбу Агуэрры возможно выполнить лишь в том случае, если будет sub ducatu spiritus[31], указание свыше.

В соборе вновь зазвучала литания: «Отец наш небесный, Боже, помилуй нас. Сын, Искупитель, Боже, помилуй нас. Святой Дух, Боже, помилуй нас. О Святая Троица, miserere nobis![32] Святая Дева Мария, молись за нас. Sancta Dei Genitrix, ora pro nobis. Sancta Virgo virginum, ora pro nobis…»[33]

Фрэнсис посмотрел на портрет блаженного Лейбовица, недавно представленный публике. Фреска героических пропорций изображала блаженного перед судом толпы. Но если Лейбовиц, вырезанный Финго, сухо ухмылялся, то на портрете он каким-то образом излучал величие – и полностью соответствовал обстановке в соборе.

«Omnes sancti Martyres, orate pro nobis…»[34]

Когда литания завершилась, монсеньор Мальфреддо Агуэрра снова обратился к папе и попросил, чтобы имя Исаака Эдварда Лейбовица было официально включено в церковный календарь.

Папа вновь воззвал к Святому Духу за наставлением, прочитав Veni, Creator Spiritus[35].

И в третий раз Мальфреддо Агуэрра просил папу выступить с воззванием.

– «Surgat ergo Petros ipse…»[36]