В комнате, когда-то бывшей моей, пух из вспоротой подушки вздымался в воздух при каждом движении. Хороший пух, качественный. И наверняка сны на этой подушке были очень хорошие и интересные. И я их непременно записывала. В дневник. Которого я пока не нашла. Из бумажных изданий здесь были видны лишь безжалостно распотрошенные книги: книжный блок – отдельно, иной раз даже по листочкам, корешок – отдельно. Урядник даже сказал, что у него создалось впечатление, что некто здесь развлекался, стараясь нанести как можно больше ущерба, а вовсе не искал ценности. Ценности-то все остались на месте.
Оленька сложила в шкатулку с мамиными украшениями найденные деньги и стояла, прижав ее к груди, словно боялась: отставь в сторону – умыкнут и это.
– И все-таки что они искали? – спросила она.
– Какие-то документы, – предположила я.
– Почему ты так думаешь?
– Книги разодраны, словно что-то искали внутри и под переплетом. И бумаги разбросаны так, словно их просматривали, – пояснил за меня Николай. – Барышни, на сегодня розыскной деятельности хватит. Поедемте к нам?
– Лиза что-то хотела взять, – вспомнила Оленька. – Одежду, наверное?
– Нет, – чуть помедлив, ответила я. – Одежду забрать тоже можно было бы, не будь она теперь безнадежно испорчена, но я хотела осмотреться, вдруг знакомые стены вернут хоть часть памяти.
– И?
– И ничего. Оля, я вела дневник?
– Конечно. Если не вести дневник, то оценку за поведение снижают. Твой сгорел, так мы же тебе новый купили.
– Я не про ученический. Про личный. Была у меня какая-нибудь тетрадь, в которую я записывала все, что меня волнует?
– Да, – обрадованно закивала она. – Тебе Томка там такие акварельные рисунки рисовала, что ах.
– Томка? – Я чуть поднапрягла память. – Яцкевич?
– Да, – радостно согласилась Оленька. – Она у нас в классе лучше всех рисует.
Я огляделась, но ничего похожего на рукописную книжечку с иллюстрациями одноклассницы не увидела.
– И как он выглядел?
– Кто? – удивилась Оленька. – Тот реалист, кто за тобой на последнем балу ухаживал? Высокий, симпатичный, глаза зеленые. У их семьи крупный кожевенный завод.
Я внимательно выслушала подругу, недоумевая, к чему она вываливает мне столь занимательные подробности, да еще изо всех сил подмигивает. Спрашивать не стала, лишь уточнила:
– Я про личный дневник.
– А, про дневник, – разочарованно протянула подруга. – Тетрадка как тетрадка. С розой на обложке. У меня такая же, мы вместе покупали.
– А ты нигде не видишь ее в этой комнате?
Оленька задумчиво поворошила носком ботиночка пух на полу и почти сразу радостно ойкнула. Я уж подумала, что она нашла мои записи, но поднятая книжица была совсем маленькой и плоской.
– Твой ученический билет, – обрадовала она меня. – Как это я его в прошлый раз не взяла? А ведь была уверена, что взяла и он тоже сгорел. А новый заводить – такая морока, и штраф платить надо. Я не говорила, чтобы тебя не расстраивать.
Она принялась с энтузиазмом осматривать валяющиеся на полу листы, я же подошла к столу. Вывороченные ящики были пусты. Как и книжная полка на стене. Все, что там было, благополучно валялось на полу, по большей части в разобранном виде. Даже матрас был вспорот, и из него торчали клочки ваты. Нашли ли преступники то, что искали? Почему-то казалось, что нет.
– Интересно, почему в прошлый раз забрали артефакты, а в этот раз искали бумажку? – неожиданно спросила Оленька. – Вон как книги изодрали, по листочку собирать придется.
– Может, не бумажку, а совсем мелкий артефакт? – предположила я. – Хотя бумажку тоже могли, если к артефакту требовалась инструкция, а ее сразу не захватили.
– Или среди взятых артефактов не было нужного и искали хотя бы упоминание, – вставил Николай в нашу беседу. – Я так понимаю, Лиза, что вашего дневника нет?
И точно, моего дневника в доме не было, хотя мы пересмотрели все, чуть ли не просеивая сквозь пальцы разбросанное. Я собрала около десятка фотографий и сложила в шкатулку, которую забрала у подруги. Потом рассмотрю, сейчас важнее дневник. Получается, преступники его унесли? Если так, то пусть там не будет никакой важной информации, одни лишь восхищения Юрием на каждой странице в самых высокопарных выражениях, чтобы читающих непременно стошнило. До смерти. Я почувствовала необычайную злость и желание отомстить и за смерть мамы, и за свою разрушенную жизнь.
– Нет, – огорченно подтвердила Оленька. – Какая жалость, что Томкины рисунки пропали. Ее так сложно уговорить что-то нарисовать. Но не расстраивайся, мы ее вместе попросим.
– Зачем?
– Дневник же надо восстанавливать, – убежденно заявила Оленька.
Действительно, как это я без дневника и рисунков в нем? Наверняка еще и важные стихи записывала. Настолько важные, что ни одна приличная гимназистка не ложилась спать без того, чтобы не перечитать на ночь и немного над ними повздыхать.
– Вот что странно, – неожиданно сказал Николай. – Нет ничего написанного от руки. Ни писем, ни записочек.
– Ольга Станиславовна вела учет трат, – вспомнила Оленька, – в толстой такой тетради. Ее тоже нет.
