Грызельда вплыла в класс, как манекен, перемещаемый неким тайным устройством. Кажется, у нее даже юбки не шевелились. Наши тетради она прижимала к груди, словно великую драгоценность. Одноклассницы, как загипнотизированные, уставились на эту стопку. Мне даже показалось, что некоторые из них начали молиться. На мой взгляд, занятие совершенно непродуктивное. Да, я уже убедилась, что молитва помогает, но молиться нужно было до написания сочинения, а не тогда, когда все уже написано, проверено и оценено. А еще лучше – не молиться, а учить язык. Надежнее уж точно.
Разбор сочинений проходил быстро, и для каждой ученицы находилась пара язвительных фраз. Аничкова не зря переживала: ее сочинение Грызельду не устроило совершенно, критике подверглась практически каждая фраза. Так что, когда дело дошло до моей тетради, я уже внутренне подготовилась к экзекуции.
– Фройляйн Седых, вам удалось меня удивить. Где вы прятали свои знания все эти годы? Или это была затянувшаяся шутка? Если так, то должна указать, что шутка весьма дурного толка. – Она возмущенно уставилась на меня, ожидая полного и безоговорочного раскаяния. – Имейте в виду, больше я не буду делать снисхождение на вашу природную тупость.
Аничкова насмешливо фыркнула и повернулась ко мне, показывая свое полное согласие со словами учительницы о моей природной тупости. Уж кому-кому, но не ей высказывать подобные претензии к чужим мозгам, поскольку своих нет. Грызельда, наверное, подумала так же, так как постучала указкой. Увы, не по Аничковой, а лишь по ее парте, но этого хватило, чтобы одноклассница вытянулась в струнку и подобострастно уставилась на учительницу, более ни на кого не отвлекаясь. Впрочем, ей это не сильно помогло, поскольку сразу после разбора сочинений Грызельда начала вызывать девочек отвечать заданное к предыдущему уроку стихотворение, и вот тут выяснилось, что Аничкова знает его не так хорошо, как должна была. За ее мучениями у доски я наблюдала с некоторым злорадством. Желания подсказать не возникало. Да и не только у меня. Похоже, Аничкову в классе не слишком любили. Возможно, ее привлекают только те реалисты, которые ухаживают за другими, что и приводит к неприязненным отношениям с одноклассницами?
День получился весьма насыщенным, и я смогла вернуться к выяснению у Оленьки важных вопросов только после занятий. Но этот вопрос точно не терпел отлагательства.
– Оль, а один оборотень может почуять другого?
– Конечно, – уверенно ответила Оленька, – мы же совсем по-другому пахнем.
– Что-то я этого не замечала.
– Потому что ты обычный человек. Мы, оборотни, умеем изменяться не полностью, а изменять одни органы чувств, и тогда и слышим лучше, и запахов чувствуем больше, – пояснила Оленька.
– А внешне это как-то проявляется?
– Нет же, – удивилась она. – Вот смотри сама. – Она чуть дернула носом, а затем уставилась на меня с видимым изумлением: – Лиза, но ты же…
– Ш-ш-ш, – похолодела я. – Не вздумай никому ничего говорить.
– Почему? – Оленька от радости чуть не прыгала на стуле, но голос все-таки понизила: – Это же здорово, что у тебя второй облик прорезался. Ты же теперь не Седых, а Рысьина, получается?
Энтузиазм Оленьки скорее пугал, чем радовал.
– Я – Седых, – с напором сказала я. – И если ты моя подруга, то ты никому не проболтаешься о том, что унюхала.
Теперь у меня и сомнений не было, что Александр Николаевич тоже что-то унюхал, и это меня совсем не радовало. Наверняка он унюхал куда больше, чем Оленька: она-то не в курсе внутриклановых интриг Рысьиных, а вчерашний визитер не только в курсе, но и активно в них участвует. Как бы меня за компанию не начал вовлекать.
– Я – никому, – с готовностью прошептала Оленька, не забывая подозрительно оглядывать класс, в котором на нас уже с интересом посматривали. Аничкова так вообще даже чуть сдвинулась в нашу сторону в надежде узнать, что мы обсуждаем такое секретное. – Но учти, долго это в тайне не продержится. Вот княгиня разозлится, особенно если твоя рысь лучше ее. А она наверняка лучше, да?
Я пожала плечами. Пока я видела только свою рысь и Юрия. Моя была однозначно лучше, а вот что касается княгининой, я не была уверена. Может, там такой зверь, что моя рысь перед ним будет котенком?
– Покажешь? – восторженно зашептала Оленька мне на ухо.
Интересное дело, как своего зверя показать, так она даже не заикнулась, а ведь могла предложить, когда я так опозорилась с просьбой к Николаю.
– Я – свою, ты – свою, – внесла я предложение.
Неожиданно Оленька словно потухла и отрицательно закрутила головой. Настолько выразительно закрутила, что я сразу поняла: Оленькиного зверя мне не увидеть.
– Нет, я свою точно никому показывать не буду, это ужасно, – шепнула она огорченно. – И не уговаривай.
Я удивилась. Что ужасного в хомяках? Милые маленькие зверюшки. Они скорее забавные, чем ужасные. Или Оленька сразу же начинает инстинктивно набивать защечные мешки и расширяется до невозможности? Тогда да, тогда понятно: какой девушке хочется выглядеть толще, чем она есть?
