Все мы радостные, веселые, один только бедный мой Ральфик ходит мрачнее тучи. Как только начали корзины да чемоданы упаковывать, так он сразу и загрустил – чувствует бедный песик, что собираются уезжать; я вам говорю, он все, все решительно понимает. Бродит точно в воду опущенный и тихо так; прежде же он ходить не умел, все бегал, так и носился по комнатам, а теперь, если иногда и побежит, то медленно, трюх-трюх, такой мелкой рысцой, вот как усталые лошаденки бегают. А глаза его, если бы вы только видели его глаза! Грустные-грустные, немножко подкаченные, и так-то он смотрит пристально, точно с упреком, иногда даже как-то неловко становится, видно, что его честная собачья душонка болит. Бедный, милый черномазик!
Он с тетей Лидушей на дачу поедет; я знаю, что его там ласкать и беречь будут, но все-таки не свой дом; у нас же на квартире его оставить невозможно, потому, во‑первых, папа теперь тоже уедет, довезет нас до Берлина; и потом, вы знаете, папы ведь это не мамы, много ли они дома бывают? Значит, Ральфику пришлось бы все время с одной только Глашей сидеть, не особенно-то это приятно!
Володя теперь бесконечно весел, а потому мне житья нет, всякую минуту только и слышу:
– Знаешь что, Мурка?
Знаю, отлично знаю, что или дразнить будет, или ерунду какую-нибудь молоть, но все-таки не могу удержаться и спрашиваю:
– Что?
– Да вот все я о тебе думаю и беспокоюсь, как ты там в чужих странах будешь.
– Буду кто буду, не хуже тебя.
– Одно помни, Мурка, как границу переедем, не испугайся, потому там сейчас же все немецкое начнется. Немцы поналезут со всех сторон, усатые, толстые; ведь ты немцев никогда не видела: Амальхен твоя в счет не идет, а это все всамомделешные немецкие немцы, красные, усищи что у твоего таракана, и у каждого-то в одной руке Flasche Bier[151], а в другой длиннейшая-предлиннейшая колбаса. Ради бога, не испугайся.
– Убирайся вон со своими глупостями.
– Хороши глупости… Ах да!.. Чуть не забыл самого-то главного. Не губи ты всех нас, как границу-то переедем; уж ты как-нибудь постарайся хоть немножко, кончик носа обтяни, – он ведь у тебя откровенный, мысли все напоказ, как есть все, что думаешь, видно, а тут вдруг – не ровен час – глупость какую подумаешь или немцев в душе выбранишь, у себя на родине все одно, что дома, не взыщут, а в Неметчине на этот счет не приведи бог как строго; там сейчас kommt ein[152] околодочник mit[153] книжка-подмышка протокол machen und dann gross[154] скандаль. Уж ты, Муринька, ради бога, не опозорь нас!
Вот так-то все время и за границей он меня, бедненькую, допекать станет, потому грустить ему нечего будет, а когда он такой развеселый – Муся, держись!
Спать зовут, утром рано вставать надо. Последняя ночь в России, завтра в этот час будем уже за границей.
