- "Семен любил после обеда со своим другом посидеть на завалинке, где-нибудь на улице, так, чтоб был виден заход солнца. Если при этом друзья бывали выпивши, а это случалось нередко, они тихо мурлыкали себе под нос какую-нибудь однообразную песнь и меланхолично провожали глазами опускавшееся на покой солнце..." И дальше описание заходящего солнца... третье по счету.
- Да, не завлекательно, - сказал раздумчиво Корнев.
- И вдобавок неграмотно, как только может быть...
Долба засмеялся своим мелким смехом.
- Покажи.
Корнев взял рукопись и стал просматривать ее.
- Неважное блюдо, - сказал он, возвращая назад рукопись.
Долба взял опять рукопись, уставился в нее, пожал плечами и проговорил:
- Ну, черт с ним!
Он схватил карандаш и написал под заглавием "Патологический очерк".
- Валяй. По крайней мере, редакцию ни к чему не обязывает.
- Собственно, почему же патологический?
- Да потому, что поручиться за то, что не может быть такой Семен дворником, особенно когда все мы его знаем и видим каждый раз, когда приходим к автору, - Долба фыркнул, - нельзя, а с другой стороны, и не тип это... Очевидно, патологический очерк!
- Да, конечно, - согласился Корнев.
- По крайней мере, рамка литературная.
Долба отложил рукопись Вервицкого в сторону и, придвинув слегка исписанный листок, скромно проговорил, всматриваясь в глаза Корневу и Карташеву:
- Я свой фельетон начал уже...
- А... начал... интересно послушать.
- Очень интересно, - насторожился Карташев.
- Да неважно... так, черновик.
- Ну, да уж там видно будет. Читай.
Долба смущенно рассмеялся, растрепал свои волосы, мгновение помолчал и начал:
- Фельетон... Картинки общественной жизни... "Все идет по-старому от начала времени по предопределенному пути..."
- Ты что ж, не признаешь, что путь этот изменялся и способен и впредь изменяться?
- Да, пожалуй, это не совсем удачный оборот... Да это, впрочем, для начала... надо ж с чего-нибудь... Как-то это начало все равно, что вот в купанье: раздевался... попробуешь лезть в воду... одной ногой, другой... так, этак... все неловко - пока, наконец, соберешься с силами; бултых сразу...
- Конечно...
- Ну-с... "Все так же мчится на своем рысаке счастливый собственник и меньше всего думает о том, что есть миллионы людей, которые позавидовали бы не то что его жизни - жизни кучера его, жизни рысака, это начало все равно, что вот в купанье: разделся... поставят в крытый сарай, а миллионы и такого сарая не имеют. Что ж? Экипаж может испортиться, а непромокаемый плащ человеческая кожа - не боится, как известно, ни дождя, ни ветра".
Долба оторвался и, рассмеявшись, уставился в слушателей.
- Ничего... - сказал Корнев.
Карташев был занят вопросом: мог ли бы он так написать? И, подавленный мастерством пера Долбы, он похвалил:
- Очень, очень хорошо.
- Разве? - спросил Долба и весело рассмеялся.
- Ну, валяй, валяй... Любит, чтоб хвалили... - заметил недовольно Корнев.
- Ну вот... Ну ладно...
- "А между тем вторая тысяча лет истекает с того великого момента, когда на земле раздались вечные слова братства, равенства и свободы..."
Корнев усиленно загрыз ногти и перебил автора:
- Здесь, некоторым образом, игра ума...
- Ну, так ведь я уж, конечно, так, чтоб посильнее...
Дверь отворилась, и вошли Вервицкий и Берендя.
Долба положил свою рукопись и, здороваясь с пришедшими, заявил Вервицкому:
- Твоя завтра в набор... смотри.
Вервицкий посмотрел, увидел надпись, внимательно прочел и повторил с некоторым вопросом в голосе:
- Патологический?
- Значит, если буквально, - пояснил Долба, - болезненный.
- Чем же болезненный? - немного огорчился Вервицкий.
Все рассмеялись.
Берендя принялся объяснять ему.
Но Вервицкому не понравилось его объяснение, и он нетерпеливо перебил его:
- Ти-ти-ти... терпеть не могу, когда ты лезешь не в свое дело, берешься за то, чего сам не понимаешь.
- Но... позволь, почему я не понимаю?
- Да, не понимаешь - и конец. Объясни, - обратился он к Корневу.
Корнев объяснил, стараясь облечь все в такую форму, чтоб не задеть самолюбия Вервицкого.
Вервицкий стоял, засунув руки в карманы, расставил ноги и слушал, смотря внимательно в пол.
В передаче Корнева ничего обидного для его авторского самолюбия не оказалось, и он проговорил удовлетворенно:
- Теперь понимаю... А то ти-ти-ти, ти-ти-ти, и ни черта.
- Я... я... тебе то же самое говорил, с тою разницею, что не принял твоего самолюбия, что ли...
- Ерунда... - перебил его Вервицкий, - опять ерунда...
- Да... да... какая же ерунда?
И Берендя нежно приложил пальцы к своей груди.
- А вот такая, - ответил упрямо Вервицкий.
- Ты... ты... сердишься, Гораций, значит, ты не прав, - сказал Берендя.
Вервицкий передразнил его и заключил:
- Выдернет ни к селу ни к городу и рад.
Затем, не удостаивая больше внимания своего друга, он обратился к Долбе:
- Ты что ж, уже читал мое сочинение?
- Прочел.
- Ну что, как?
Несмотря на грубоватую решительность, в голосе Вервицкого слышались тайная тревога и страх.
- Да ведь что ж? Небольшая вещица... Да ничего.
