Петр был полной противоположностью Конону. Один его вид уже действовал успокоительно: это был большой, хорошо сложенный блондин с светлыми глазами, которыми он весело и мягко щурился на свет божий. Все было, по его мнению, хорошо, а что и случалось нехорошего, то всегда было скоропреходяще и там, где-то за этим дурным, уже должно быть, наверное, и хорошее. Конон видел только отрицательные стороны, их и искал. Петр видел одни положительные и точно не замечал отрицательных мелочей жизни. Петр был общий любимец, и Конон Львович выставлял его как образец и человека и рабочего. Если нужно было успокоить рабочих, примирить их - никто лучше Петра не умел это сделать. И всегда бескорыстно - от одного только разговора с Кононом Львовичем. Объяснит ему, растолкует - смотришь, большинство уже с Петром, а беспокойное меньшинство с Кононом. Несмотря на такую противоположность, Конон и Петр были друзьями, и в тех случаях, где Петр был свободен от влияния Конона Львовича, действовали сообща. В беседах Корнева и Карташева с двумя паробками - Кононом и Петром - Конон в конце концов с вечными претензиями и жалобами надоел, да исполнение его просьб было непосильно для Корнева и Карташева. Пока еще шла речь о табаке, о бутылке водки, до тех пор, так или иначе, они могли помогать ему, но чем дальше в лес - тем больше дров, и Корнев с Карташевым терялись, видя, что, собственно, требованиям Конона конца не будет. Конон, в свою очередь убедившись в бессилии молодых людей, стал относиться к ним с каким-то раздражением. Обращался с ними без церемонии, особенно с Карташевым. Самолюбие Карташева страдало, и однажды, когда Конон вдруг резко перешел с ним на "ты", Карташев не выдержал и, возмущенный, ответил:
- Ну, ты, Конон, совсем уж свинья, и я с тобой больше не буду разговаривать, потому что ты забываешься.
Конон молча тряхнул головой и погнал дальше своих волов, так, как будто ничего и не случилось, а Карташев, сконфуженный, остался и старался не смотреть на Корнева. Последний тоже из чувства деликатности старался не смотреть на приятеля и даже проговорил:
- Нет, таки порядочный нахал.
XV
Однажды утром Степан таинственно сообщил друзьям, что в степи у Конона Львовича неспокойно. Корнев и Карташев сейчас же, без чаю, верхами уехали в степь, пока Аглаида Васильевна еще спала. Из двенадцати плугов ходило только три, в том числе и Петр, - остальные, выпряженные, беспомощно валялись по бороздам. На стану толпа рабочих всяких сроков угрюмо стояла возле возов и равнодушно смотрела на приближавшихся панычей. Тут же около них был и Конон Львович. Он был на ногах, держал в поводу свою верховую лошадь и с каким-то сконфуженным видом пошел навстречу приехавшим. Карташев почувствовал себя хозяином и озабоченно спросил:
- В чем дело?
- Конон все... - ответил управляющий, разводя руками. - И пища нехороша, и хлеб никуда не годится, и плата мала, - одним словом, забил себе в голову... На вас указывает, что вы ему что-то говорили.
- Мы? - Карташев смущенно оглянулся на Корнева.
- Кажется, ничего не говорили, - ответил Корнев.
- Да ведь это, знаете, народ: ему одного слова довольно, чтоб он себе черт знает что вообразил... Вы лучше всего уезжайте, чтоб еще больше их не дразнить, а я уж сам тут справлюсь...
- Но опасности нет?
- Какая же опасность? Ну, не захотят - пускай идут на все четыре стороны: других возьмем.
- Может быть, действительно провизия нехороша? - угрюмо спросил, поглядывая исподлобья, Корнев.
Конон Львович повернулся и крикнул:
- Андрей, принеси хлеб, сало, пшено.
Немного погодя из табора вышел Андрей, а за ним невдалеке и Конон. Оба шли без шапок. Андрей пришел и подал панычам черный хлеб. Конон Львович отломил, сам попробовал и передал молодым людям.
- Какой же еще хлеб?!
Корнев и Карташев попробовали и сделали неопределенные физиономии: кажется, хорош?
- Хиби ж такой хлиб можно исты? - спросил Конон, впиваясь своими ястребиными глазами в Корнева.
- Хлеб действительно, кажется, как будто...
Корневу очень хотелось поддержать Конона.
- Як тисто, - подсказал Конон, - мокрый.
Конон Львович равнодушно молчал.
- Андрей, ты для меня из дому не захватил хлеба?
- Та взяв.
- Принеси.
Андрей принес.
- Вот этот самый хлеб сегодня к столу Аглаиды Васильевны подадут, сказал Конон Львович.
- До хлиба ж то що подадут? - спросил Конон, - як не работать, то и тым хлибом жив буде чиловик.
- Ну, ступай, - приказал ему резко Конон Львович.
- О так, - кивнул головой Конон и повернул к табору.
- Работать не будемо, - раздраженно крикнул он уже издали.
- Гусь, - проговорил Конон Львович, мотнул головой. - Уезжайте! Когда увидят, что уехали, поймут, что надеяться не на что. Весь секрет тут в том, что поднялась цена на базаре за работу.
- Так отчего же и не прибавить?
- А понизились бы цены? Они бы не согласились на сбавку.
- Ну, от базара до базара.
- Ну, без людей как раз и останемся.
Корнев и Карташев уехали.
Часа через два явился в усадьбу и Конон Львович. Трое, в том числе и Конон, взяли расчет, остальные стали на работу.
