Вот и сейчас, Карел спрятал недовольство, лениво откинулся на ступени и нехотя ответил:
— Наша способность — продлять жизнь избранниц. Мы излечиваем их от болезней, сохраняем молодость и красоту. Разумеется, не вечно, но наши возлюбленные стареют медленнее обычных людей. Мама прожила сто пятнадцать лет. После ее смерти отец отправился на вечный покой.
— Умер?
Карел горько усмехнулся:
— Судя по моей жизни — мы не умираем в привычном человеческом смысле. Скорее погружаемся в состояние летаргического сна. Жизнь без любви для таких, как я, теряет смысл. Мы деревенеем, обращаемся к своей природе и прорастаем в землю.
— То есть какой-нибудь старый пень в лесу может легко оказаться моим десятиюродным дедом?
— Большинство, как ты выразилась, пней уничтожены временем — выкорчеваны, сожжены и просто потеряны. Но некоторые отправляются в Обитель, чтобы переплестись корнями с подарившей нам жизнь.
— Попался! — Полина аж подпрыгнула, — я прошла инициацию в зарослях Первородной. Не было там никаких замшелых, сплетенных корнями пней!
— Что ж, я тоже там был и пни видел собственными глазами. Более того, твой предок, Арчи Ларус и его «Альбатрос» помогли мне в этой экспедиции. Путешествующий на поезде джентельмен с гигантским пнем вызывал слишком много вопросов. Да и железной дороги в горы Штьявнице не проложили до сих пор.
— Банска-Шьявнице, в Словакии? — клематис на плече нетерпеливо затрепетал лепестками. Карел утвердительно кивнул:
— Там есть руины монастыря. На кладбище при нем была похоронена первая Повилика. Там мои предки обретают покой.
Полина задумчиво прикусила губу — рассказ расходился с ее видениями в старинном замке Первородной, но это была лишь еще одна загадка, которую требовалось разгадать.
— Бейзил не смог прорасти, — продолжил рассказ Карел, — кислотная кровь убийцы обожгла корни брата, убила его навсегда. Тогда мы с Арчи привезли его сюда, и я попытался воскресить. Но то, что работает с деревьями и травой оказалось бессильно с самым родным существом — магия ушла в землю Халлербоса и вместо брата я получил гигантскую болтливую клумбу. Этот дом — мой подарок Арчибальду за тот вояж и последующее молчание. Твой предок был удивительный человек — всю жизнь он провел среди магии, а лишних вопросов никогда не задавал. — Тонкие пальцы задумчиво обвели контуры вырезанного на перилах альбатроса.
— Теперь мне стало интересно прочесть его дневники. Заодно узнаю, зачем они сдались Ортуланусу и Графу.
— О каких дневниках речь? — минуту назад расслабленно развалившийся на крыльце Карел мгновенное подобрался.
— О бортовом журнале «Альбатроса» и заметках капитана Ларуса. Мой дед незадолго до смерти купил их на интернет-аукционе.
Лицо Карела стало бледнее обычного:
— Я думал они утрачены. Дочка Тори особо не церемонилась с вещами родителей — продала все ценное, а прочее выбросила на помойку. Надеюсь, бумаги под надежной защитой?
— Они в сейфе в библиотеке в доме родителей, а что?
— Там координаты Обители — Граф хочет добраться не только до меня. Ему нужны все!
Мы идем по коридору, и свет газовых фонарей смешивается с лучами закатного солнца из окон веранды, вплетается в длинные каштановые волосы Клематиса — Полины Эрлих, моей нежданной союзницы, еще несколько часов назад бегающей по этому дому в не прикрытом ужасе. Сегодняшнюю ночь юная Повилика проведет в гостевой — там уже застелено свежее белье, набрана горячая ванна и даже на прикроватной тумбочке стоит стакан теплого молока и тарелка с печеньем. Мардж вытащила из комода шелковую сорочку и положила ее поверх покрывала. Сомневаюсь, что она из гардероба матери Стэнли, больше похоже на моду начала двадцатого века, а значит эти кружева касались моей Виктории. Отгоняю прочь неуместные мысли, но Клематис оборачивается через плечо с провокационной усмешкой невинной юности. В непроизвольном бесхитростном кокетстве столько яркости первозданных чувств, что я невольно улыбаюсь в ответ.
— Чья это комната?
У окна накрытый полотном мольберт с неоконченной картиной. Быстрее, чем успеваю ответить, девчонка сдергивает ткань. Обнаженная Тори в так и непознанной мной красоте проступает сквозь резкие формы кубизма и подтеки черной краски. Здесь десятки слоев и тысячи дней скорби, тоски, фантазий и надежд. Холст заброшен много лет, но сотни набросков проступают непрошенными воспоминаниями.
— Почему на всех картинах она грустная? — Повилика чуть наклоняет голову, разглядывая профиль в обрамлении фиолетовых цветов.
— На каких — всех? — пытаюсь забрать покрывало из рук любопытной, но она уворачивается, отступая на шаг.
— В хранилище графа я видела другую картину, там мадам Ларус на фоне разрушенного города. И еще — альбом эскизов, весьма откровенных и… — она заглядывает мне в глаза пристально, проницательно, желая пробраться в само подсознание, докопаться до постыдных мыслей и вытащить их наружу. О, я прекрасно понимаю о каком альбоме идет речь.
