В характерной для импрессионизма бликовой, слегка небрежной манере, художник запечатлел женщину у открытого окна. Первоначально внимание Полины приковал город — разрушенный, в копоти и дыму пожаров, и только затем она перевела взгляд на модель. Женская фигура изображалась со спины, темное глухое платье почти сливалось с мрачным пейзажем, только бледно лиловый пояс и заколка в волосах привлекали взгляд цветовыми акцентами. Полотно вызывало тяжелые мрачные мысли, а искусствовед замер рядом с лукавой улыбкой экзаменатора. Полина всей душой пыталась понять, какой реакции от нее ждет Рейнар, и потому принялась изучать живопись детально, точно готовясь к докладу. Она отсекла всех известных художников, решив, что автор не сыскал мировой славы, несмотря на определенный талант. Примерно соотнесла период написания с первой Мировой войной. Решила, что, судя по наряду, перед ней либо англичанка, либо француженка. Вспомнила про специализацию Гарнье и попыталась расшифровать скрытый символизм полотна, но на мрачном изображении не нашлось ни одного цветка. Девушка начинала злиться — на Рейнара за неуместное испытание, на художника за тяжелые, вязкие мазки, на себя за добровольное вовлечение в сомнительное приключение, как вдруг… На изгибе шеи нарисованной незнакомки, там, где кружево воротника почти касалось кромки волос, мелькнул яркий мазок. Полина напряглась, наклонилась ближе к картине и ощутила, как бешено забилось в груди сердце, — филигранная на фоне небрежных линий, тонко, любовно выписанная вязь изумрудных листьев и мелких фиолетовых цветов терялась в локонах высокой прически, вилась по бледной коже, исчезала под кромкой одежды.
— Барвинок! — выдохнула чересчур громко и зажала рот ладонью. Сказанное слово зазвенело по комнате и вспыхнуло восторгом в глазах Рейнара.
— Мадам Виктория Ларус, твоя пра-прабабка и одна из Повилик, — подтвердил мужчина, а девушка ощутила, как перехватывает дыхание. Гарнье смотрел на нее безотрывно, ловя каждую реакцию, читая, как открытую книгу. Непроизвольно она скрестила руки на груди и попыталась прикрыть ладонью татуировку — защитный жест, беспомощный и жалкий в закрытой комнате наедине с незнакомцем. Избранная древним пророчеством, но не ощущающая себя особенной, девятнадцатилетняя художница во все глаза смотрела на широко улыбающегося загадочного искусствоведа. Один на один с тем, кто знает больше, чем говорит, там, где никто никогда не будет искать — разумом она понимала, что должна испугаться, но Рейнару хотелось верить — таким искренним было его лицо и бездонной синь глаз. А еще в обращенном на нее взгляде сквозил неподдельный научный интерес и что-то отдаленно похожее на заботу.
Не дожидаясь дальнейших вопросов, Гарнье поманил за собой к витрине, откуда вынул потертый блокнот в кожаном переплете. Изысканный растительный орнамент оплетал форзац. Бережно, с почти священным благоговением, мужчина протянул предмет девушке. Одного взгляда Полине оказалось достаточно для понимания, что перед ней.
— Писание, — прошептала она и осторожно открыла записи столетней давности. Память давно завядшей Повилики зудом любопытства заскребла под кожей. Пережитое Викторией Ларус манило прочесть между строк, заглянуть в воспоминания, раскрыть секреты, погребенные вместе с мадам Барвинок. Дар Полины требовал взглянуть хоть одним глазком: завороженно перебирала девушка хрупкие пожелтевшие страницы, хмурила лоб от незнакомых ритуалов, мысленно кивала, встречая известные, и старательно отгоняла прочь то и дело вспыхивающие перед глазами образы чужого прошлого. Со стороны она выглядела отрешенной, точно готовый погрузится в транс медиум, и Рейнар поспешил переключить внимания на себя. Мужчина аккуратно забрал блокнот из подрагивающих ладоней, мысленно удивившись, как еще минуту назад прохладные пальцы, сейчас обжигали внутренним жаром.
— Этот гримуар, или, как ты сказала Писание, попал мне в руки три года назад в рамках исследования для получения докторской степени. Он оказался среди вещей одного коллекционера, приобретенных на аукционе корпорацией «Баланс». Так я узнал пророчество о клематисе. Десятая с конца страница, посмотри, — и раскрыл записи в нужном месте.
Действительно, на указанном листе красивым каллиграфическим почерком значились навсегда опечатавшиеся в Полининой памяти слова: «В час особой нужды, когда древо зла раскинет ветви над миром, и в тени его пропадет надежда на свет, раскроется веер клематиса. Защищая одних, других обречет он на гибель. Те, кто с жизнью простились воскреснут и встанут на страже. Испытание верой обрушится на Повилик.»
