— Ты тут живешь? — девушка огляделась. Жилище было подозрительно чистым, многочисленные растения в кадках политы, подушки на заправленной постели аккуратно взбиты и явно заправлены в свежие наволочки.
Карел отрицательно покачал головой, отпирая выход на террасу:
— Раз в две недели в квартире прибираются. На всякий случай, вроде сегодняшнего. — и уже выйдя на улицу, бросил через плечо, — сможешь угадать скульптора?
Сквозь ветви каприфоли и побеги плетистых роз проглядывала фигура обнаженной женщины, откровенно выгибающаяся навстречу мужчине, целующему ее грудь.
Полина склонила голову набок, точно на экзамене старательно перебирая в голове стили известных мастеров, вглядываясь в линии и детали и все более попадая под влияние откровенного эротизма сцены.
— Неужели, Роден? — не удержавшись, отодвинула в сторону ветвь, закрывающую лицо статуи.
— Он самый, одна из неизвестных общественности и забракованных мастером работ. Буквально спас ее от карающего молота. — Карел стоял рядом, наблюдая за реакцией. Близость ли мужчины или каменные влюбленные были тому виной, но повиликовая трансляция вспыхнула импульсивными воспоминаниями минувшей ночи.
— Каково это — жить так долго? — не повернув головы, спросила Полина, старательно изображая максимальную увлеченность творением Родена, а по правде, просто боясь смотреть Карелу в глаза. Он и так читал ее, как раскрытую книгу, мысленно вторя весьма откровенными образами. Казалось, сам воздух между ними искрил невысказанным, неосуществленным, отложенным до поры.
— Порой одиноко, но не лишено своей прелести. У нас есть в запасе пара часов. Что бы ты еще хотела увидеть в Вене? — глубокий голос звучал вкрадчиво и до мурашек интимно.
— «Поцелуй» Климта *(самая известная картина Густава Климта «Поцелуй» постоянно экспонируется в венском художественном музее во дворце Бельведер).
— Думаешь, он хорошо целовался? — на полтона ниже, невыносимо близко, мучительно томно.
— Уверена — хуже, чем ты, — бесконтрольно сорвавшееся раньше, чем разум возобладал над желаниями.
Провоцирую ее, соприкасаясь рукавами, представляя вчерашней бесстыдницей в мыльной пене, вдыхая аромат волос.
— Думаешь, он хорошо целовался? — спрашиваю, желая смутить больше, чем откровенное непотребство Родена, проглядывающее сквозь листву.
— Уверена — хуже, чем ты, — слетает с алых губ и разносит мою защиту взрывом сверхновой.
Разворачиваю Клематис к себе, обхватываю руками растерянное, испуганное от собственной смелости лицо и целую этот дерзкий, приоткрытый рот так глубоко и страстно, как давно не целовал и не хотел никого. Она отвечает взаимностью тут же, будто только и ждала моего шага, обвивает руками, включается в танго языков, прижимается, стараясь слиться в единое. Мы оба теряем контроль, уступаем жажде исходящих желанием тел. Не разрывая поцелуя, веду ее внутрь, по пути освобождая от одежды, замирая на миг над обнаженным клематисом, вспыхивающим огнем страсти на касание моих рук.
Трепетное отзывчивое тело реагирует на каждую ласку и тянется за добавкой. Я уже не раз видел ее обнаженной, но вновь опускаюсь ниц, благодаря Первородную и саму природу за хрупкую нежную красоту этого невинного цветка. В радужных бликах, падающих сквозь мозаичное окно, она, нагая, сродни волшебству из древних преданий. Отмеченная пророчеством, еще не сознающая своей власти надо мной и миром, трогательно томится меж девственным смущением и сладострастной требовательностью. Мои руки скользят от щиколоток до бедер, а губы вторят их пути, пробуждая каждый сантиметр шелковистой кожи, вымогают стоны удовольствия и ответные ласки.
Лишенная защиты одежды, в шаге от широкой постели, Клематис робеет отдаться мне, даже в мыслях боясь предположить дальнейшее. Едва поравнявшись с треугольником паха, улыбаюсь, поднимаясь с колен. Самое сладкое мы оставим на потом.
Подцепляю ее подбородок, призывая взглянуть в глаза, вскинуть трепещущие ресницы и принять меня. Нас.
— Полина, — кажется, впервые называю юную Повилику вслух по имени.
— Гин? — на вдохе слетает с губ, припухших от моих поцелуев.
Сердце пропускает удар, а старая засохшая лиана на груди трепещет, ощутив порыв новой жизни. Мои следующие поцелуи нежны и мягки, не требуют, но уговаривают, не берут, а приглашают, зовут, отгоняя страх.
— Гин, — шепчет вновь, с будоражащим придыханием, когда, оставив губы, изучаю виски и щеки, мочку уха, шею, изгиб ключиц. Несмелые объятия смыкаются на моей спине, девочка льнет, в полной мере чувствуя мое возбуждение.
Подхватываю на руки, чтобы тут же уложить на кровать и лечь рядом, не сводя глаз с ее, темных от страсти. Прикусывает губу, ожидая от меня следующего шага, а я любуюсь, растягивая восхитительное мгновение. Но ей самой уже неймется — тонкие пальцы изучают мою грудь, тянутся к прессу, очерчивают выемку пупка и замирают напряженные, чтобы затем, набравшись смелости, опуститься ниже, коснуться неумелой, но восхитительно пьянящей лаской.
