— Не сказать, чтобы я скучал по твоему ворчанию, — тьма вокруг расцвечивается мириадами разноцветных нитей, они вибрируют, переливаются, вспыхивают яркими искрами и теряются в бесконечном пространстве, окутывающем нас. Мы эфемерны, лишены тел, но сохранили самих себя — узоры, вплетенные в общую родовую канву. Здесь все краски природы — золото полей и земли пашен, малахитовые переливы листвы и драгоценности первоцветов, льдистый иней заморозков и лазурь неба, отраженного в зеркалах озер.
— Разбудил — терпи, — продолжает ворчать мой старик, и оплетающая пальцы нить обжигает колкостью электрического разряда.
— Вставай, выспался за тридцать лет, — чертовски остро ощущаю одиночество прожитой жизни и со всей силы вцепляюсь в родовое полотно, требуя вернуть мне часть семьи. Где-то рядом чувствую присутствие Полины, ее нить оплетает меня надежно и властно, отмечая своим господином, чему я несказанно рад.
— Как же, выспишься с этой бестией, шипастой Розой. Уйди, Карел, я свое отвоевал.
— Лукавите, — вклинивается молодой голос, ярким всполохом пробегая по сплетенным нитям.
Искусствовед? Но как он оказался среди повиликовых стеблей? Неужели в пустом третьем семени тоже таилась родовая магия?
— Ох уж мне это всезнайство молодых! — бурчит Юджин Замен, и тьма отступает.
— Хуже только упрямство стариков, — вторит ему Рейнар Гарнье, без сил сидящий прямо на земле у наших ног.
Мир вернулся. Полина стоит, вцепившись в меня и переводит недоуменный взгляд со старика в потрепанном больничном халате, на неудавшегося любовника, смотрящего на нее снизу вверх с улыбкой счастливого пса, выполнившего команду хозяйки и ждущего угощения.
— Охренеть! — озвучивает Бастиан Керн общую на всех мысль. — Вы так любую корягу оживить можете?
Белая Роза зыркает на него грозно, но в препирательства не вдается, а падает на колени рядом с лукаво посмеивающимся бывшим пнем и принимается его целовать, нашептывая слова благодарности. Я разглядываю худого старика с пронзительными хитрыми глазами, одновременно узнавая отца и отрицая произошедшие с ним перемены. Там, где содранная кора обнажила ствол, на левой стороне лица от виска до подбородка змеится уродливый шрам, как от ожога. Похоже, кто-то снял кожу и не заботился о лечении раны. Сквозь прорехи халата вижу, что и руки, и грудь покрыты такими же шрамами. Садовники постарались на славу, по щепке забирая родовую силу. Старик поднимает руку, чтобы погладить по растрепанным волосам Белую Розу, и я сжимаю кулаки при виде обрубка мизинца. Проследив мой взгляд, отец усмехается и тычет пальцем в Макеба:
— А это она постаралась.
— Что произошло? — спрашивает Клематис, продолжающая сжимать мою ладонь. Прежде чем ответить, протягиваю руку искусствоведу, помогая подняться. Он благодарно кивает и вот уже мы трое стоим, буквально взявшись за руки, замыкая круг отпрысков Первородной Повилики. Полина охает, вонзается в нас острыми ногтями и погружает в прошлое, где три семени от трех таких разных мужчин были юны и любимы волшебной матерью.
Граф Кохани боготворил свою жену. Для нее он разбил вокруг замка парк, который, несмотря на все старания садовников никак не хотел становиться правильным и ухоженным. Дорожки постоянно зарастали, постриженные с вечера кусты за ночь меняли формы, светлые аллеи тонули в полумраке плакучих ветвей, выхолощенные благородные лужайки стремительно превращались в луговое разнотравье. Но дети и супруга обожали эти заросли, и граф отступил, позволив природе творить красоту по своим правилам.
Особенно любила Повилика скамью, в тени старой ивы. Когда-то именно здесь они с Матеушем признались друг другу в любви. Сейчас, качая на коленях младшего сына, женщина предавалась воспоминаниям молодости. Поодаль Виктория и Карел играли в шумные догонялки. Не поспевая за шустрой и более быстрой старшей сестрой, брат присел на корточки и коснулся земли кончиками пальцев. Трава, до этого доходившая девочке до щиколоток, принялась быстро расти, путаясь в подоле платья и затрудняя бег. Повилика легонько топнула и молодые побеги опали, а Карел одарил мать недовольным взглядом. Сестра его, тут же воспользовавшись замешательством, заставила колкую череду отцвести и прицепиться липучими семенами к бархатному наряду брата.
— Мама, она испортила мой костюм!
— Он первый начал!
С жалобами побежали они к Повилике, но та в ответ лишь грозно опалила их разноцветным огнем глаз и вновь переключила внимание на младшего.
— Тебе не подвластен, как им, подлунный мир. Но только ты сможешь защитить их от самих себя и от зла, что таиться всюду. В твоей сестре — моя жажда жизни, в твоем брате — моя любовь, а в тебе, Маттео, — надежда на спасение души. Береги их и тот свет, что растет в тебе, он — тепло домашнего очага и маяк средь могильной тьмы. Он отыщет сестер и братьев и вернет даже из мрака смерти. Ты — будешь их слуга, и ты же — их господин, покуда вьется единый и неделимый род Повиликовый.
— Все-таки один из нас?! — Полина уставилась на Рейнара так, словно он опять ее предал.
