— А как же иначе, — ответил Консул. — У каждого из нас — своя цель, но идти к Шрайку мы должны вместе. Нам нужны какие-то механизмы принятия решений.
— Мы могли бы выбрать начальника, — предложил Кассад.
— Да ну вас в жопу с такими порядками, — благодушно ответил поэт. Остальные согласно закивали.
— Хорошо, — сказал Консул. — Итак, господин Вайнтрауб предложил нам рассказать о наших связях с Гиперионом. Голосуем за его предложение.
— Все или ничего, — добавил Хет Мастин. — Либо рассказывают все, либо никто. Мы будем придерживаться воли большинства.
— Договорились. — Консул внезапно проникся любопытством к чужим историям и в равной мере уверенностью в том, что никогда не расскажет своей собственной. — Кто за то, чтобы рассказывать?
— Я, — сказал Сол Вайнтрауб.
— Я — тоже «за», — сказал Хет Мастин.
— Не то слово! — воскликнул Мартин Силен. — Ради этакого балагана я бы отказался от целого месяца оргазмической бани на Шоте.
— Я также голосую «за», — сказал Консул и сам себе удивился. — Кто против?
— Я против, — сказал отец Хойт, но голос его звучал нерешительно.
— Ерунда все это, — небрежно бросила Ламия Брон.
Консул повернулся к Кассаду:
— А вы, полковник?
Федман Кассад пожал плечами.
— Итак, четыре голоса «за», два — «против», один воздержался, — подвел итоги Консул. — Большинство «за». Кто начнет?
Все умолкли. Наконец Мартин Силен поднял глаза от небольшого блокнота, в котором что-то писал, вырвал листок и разорвал его на несколько полосок.
— Здесь числа от одного до семи, — сказал он. — Почему бы нам не бросить жребий?
— Это как-то по-детски, — недовольно заметила Ламия.
— А я и есть дитя, — ответил Силен, улыбаясь как сатир. — Посол, — он повернулся к Консулу, — не могу ли я позаимствовать эту позолоченную наволочку, которую вы носите вместо шляпы?
Консул передал свою треуголку, туда опустили сложенные полоски бумаги, и она пошла по кругу. Сол Вайнтрауб тянул первым, Мартин Силен последним.
Удостоверившись, что никто не подсматривает, Консул развернул свою полоску. Его номер был седьмым. Напряжение спало — так выходит воздух из туго надутого воздушного шарика. «Вполне вероятно, — подумал он, — прежде чем придет мой черед рассказывать, что-нибудь стрясется. Допустим, война. Тогда наши байки станут вообще никому не нужны — разве что чисто теоретически... Или же мы сами потеряем к ним интерес. В общем, кто-нибудь да помрет: или король, или лошадь. В крайнем случае можно научить лошадь разговаривать. А вот пить больше не надо».
— Кто первый? — спросил Мартин Силен.
В наступившей тишине был слышен только легкий шелест листвы.
— Я, — произнес отец Хойт. Лицо священника выражало то смирение перед болью, которое Консул не раз видел у своих неизлечимо больных друзей. Хойт показал свою полоску бумаги с четкой единицей.
— Хорошо, — сказал Силен. — Начинайте.
— Как, прямо сейчас? — растерялся священник.
— Почему бы нет? — отозвался поэт. Силен прикончил по меньшей мере две бутылки вина, но проявилось это пока лишь в том, что щеки его, и без того густо-розовые, стали совсем пунцовыми, а вздернутые брови загнулись уж совершенно демоническим образом. — До посадки еще есть время, — добавил он, — и я предпочел бы сперва благополучно сесть и оказаться в обществе мирных туземцев, а уж потом отсыпаться после фуги.
— В том, что говорит наш друг, есть резон, — негромко сказал Сол Вайнтрауб. — Если уж нам предстоит рассказывать свои истории, послеобеденный час — самое подходящее время.
Отец Хойт вздохнул и поднялся со стула.
— Я сейчас, — сказал он и вышел.
Прошло несколько минут. Потом Ламия Брон, ни к кому не обращаясь, спросила:
— У него что, нервишки расшалились?
— Нет, — ответил Ленар Хойт, внезапно появившийся из темноты со стороны деревянного эскалатора (который служил тут чем-то вроде парадной лестницы). — Просто мне потребовалось вот это. — Он бросил на стол два грязных блокнота и сел на свое место.
— А по написанному нечестно, — дурашливо произнес Силен. — Если ты, о величайший маг, взялся травить байки, делай это сам!
— Заткнитесь, черт вас возьми! — Хойт провел рукой по лицу и схватился за грудь. Второй раз за вечер Консул подумал, что священник неизлечимо болен.
— Простите меня, — успокоившись, заговорил отец Хойт. — Но, чтобы рассказать вам свою... свою историю, я должен коснуться чужой. Это дневник человека, из-за которого я когда-то попал на Гиперион и вот теперь... теперь возвращаюсь. — Хойт замолчал и глубоко вздохнул.
Консул потрогал блокноты. Они были запачканы сажей, а местами даже обгорели, словно их вытащили из огня.
— У вашего друга старомодные привычки, — сказал он, — если он все еще пишет от руки.
— Да, — подтвердил Хойт. — Если вы готовы слушать, я начну.
