А потом Москва.
@chtung (!).
Sms: «Nastya segodnya umerla».
А теперь вот «Re: прости».
Теперь вот «Прощаю. Твоя Н.».
Он сидит и смотрит на эту строчку.
Бесконечное количество секунд. За это время пиво в его руке даже не успело нагреться. Он прожил заново огромный кусок своей жизни, а банка всё ещё холодит ладонь. Он сделал большой глоток и смял жестянку в руке. Швырнул мятый алюминий в окно, но старая штора, подняв облако пыли, приняла удар в себя. Мир схватил лэптоп и бросил его обратно на стол. Пнул стул, на котором сидел секунду назад. Быстро прошёл на кухню, выхватил из морозилки 0.7 и в несколько глотков сделал из неё 0.5.
Потом он помнит, как совал банки с пивом и почти пустую бутылку водки в сумку. Потом он в каком-то баре пил коньяк, запивая запотевшим бокалом разливного. Помнил, что просил таксиста «сделать погромче». Но какую песню? Какого исполнителя?
Untitled artist.
Точно помнит, что в каком-то клубе орал Dj-резиденту на ухо, перекрикивая «буц-буц-буц!!!»:
– Поставь ганзизроузиз!!! Новэмбэр рэйн!!! Ганзизроузиз!!!
Потом танцевал «медляк» с какой-то телкой, которая даже после всего выпитого казалась страшной и толстой. Потом купил стакан водки и ушёл с ним из клуба. Брел, пошатываясь, в почти полной темноте по плохо освещённому главному проспекту Электродара. Прихлёбывал ледяную водку так, словно она горячий чай.
Знал, что автопилот доведёт домой. Проспект постепенно сужался. Редкие фонари горели где-то вне его территории. Сюда долетали только обрывки снопов света из автомобильных фар – вспышки меж стволов далёких деревьев. Деревья подступали всё ближе. Ветви акаций, стоящих справа и слева, касались друг друга, сплетались где-то над головой Мирослава. Здесь было так темно, что даже звёзды на небе отсутствовали. Листва застыла в безветрии плотной, непроницаемой органической крышей. Мир сделал несколько шагов в полной темноте. И остановился. Чернота плотно обступала его со всех сторон. В этой черноте Мир почувствовал, как чёрные стрелки его наручных часов закрутились назад. Вместо еле слышного «тик-так» он услышал еле слышное «кат-кит».
В этой черноте из-за чёрного дерева за чёрной скамейкой вышла женщина в голубой вязаной кофте с пучком седых волос на затылке. И Мир увидел это. Очки в тонкой стальной оправе, но с толстенными диоптриями, словно запотели изнутри. Не было видно глаз её. Но взгляд, невероятно упругий и глубокий, чувствовался на расстоянии.
Мороз по спине.
Мир знал эту пожилую женщину.
Она была бабушкой Мирослава Мотузного по материнской линии. Она умерла семь лет назад. От старости. Мир чувствовал запах гари.
– Придёт к тебе человек один, – сказала пожилая женщина в голубой вязаной кофте, – Посланник Ничего Хорошего. Захочет, чтобы ты отдал ему икону мою. Просить будет. Деньги предлагать станет. Не отдавай. Ни за какие деньги.
– Что? – спросил Мир. Запах гари стал продираться в горло. Лезть в нос.
– Чего? – спросил Мир.
– Мля! Этот мудак спит!
– Чего? – спросил Мир.
Он почувствовал всем своим телом, всем своим существом какой-то невероятный дискомфорт.
Ещё один сильный удар по щеке.
Ещё один. Грубые пальцы вонзились в плечи и сделали больно: встряхнули.
Мира вывернуло наизнанку: у него было ужасное впечатление, что блевотина бесконечной источающей зловоние рекой исторгается из его желудка. Он чувствовал спазмы органов дыхания. Кто-то ударил его со всей силы по щеке:
– Вставай давай!..
Он открыл глаза. Некто безобразный – порождение ночного кошмара – нависает над ним. Некто с уродливой непропорциональной головой кричит ему:
