Переполнявшее его беспокойство Маес объяснял себе тем, что он – человек «весьма практический». Следовательно, ему хотелось бы не сомневаться, что деньги тратятся на дело, а не пропиваются, как это водится у писательской братии. Его деньги! Реальные же причины были иными. Если подопечный исчезал из поля зрения, то меценат не чувствовал своего участия в жизни и творчестве автора. А ведь на деле именно ради этого все и затевалось. Платить жалованье через банк было недостаточно, это лишь создавало зависимость писателя, а Лоуви хотел разговаривать, обсуждать, хотя бы просто наблюдать, но через это быть уверенным, что он – не чужой, от которого можно отмахнуться. Что он – драгоценный друг и партнер в нелегком деле. Что они вместе плывут на утлой лодочке через бурные реки творческого бытия. Он должен был чувствовать свою причастность, ощущать прикосновение… И когда он увидел Геена впервые, интуиция сразу же подсказала: именно этот человек поможет ему, как никто другой. Не Маес поможет Ниманду, а наоборот…
Зачастую меценаты желали самодовольно повелевать, чувствовать себя выше авторов. Лоуви же мечтал быть равным. И вот сейчас его драгоценная мечта разбивалась о пустоту, о ничто, которое он находил вместо Ниманда на каждом светском приеме. Неужели интуиция его подвела? Прежде такого не случалось…
Через три месяца в салоне Маес встретил Хукстру. Тот поздоровался с ним, как ни в чем не бывало, тогда как Лоуви закипал от возмущения. Свой яростный монолог он закончил вопросом: «Чего в таком случае, позвольте узнать, стоят ваши рекомендации?!» Забрызганный слюной агент оставался все так же невозмутим: «Помилуйте, я же ведь вам с самого начала говорил… Геен слишком необычный человек, он – гений. – О, как много это слово значило для Маеса! – Разве я не предупреждал? Разве я не повторял это десять раз?» Лоуви смутился. Он же не слышал ничего, что тогда сказал Хукстра. А вдруг агент и правда предупреждал? О каких рекомендациях, в сущности, меценат может говорить? О пролетевших мимо ушей?! Честный предприниматель, он крайне конфузился всякий раз, когда кто-нибудь ловил его даже не на лжи – это было исключено, – но на невинных ошибках и противоречиях. Клаус заметил, как собеседник переменился в лице, потому спешно продолжил, чтобы приободрить «крупную рыбу»: «Но только такие люди, как Ниманд, и могут создать что-то великое. Поверьте, он уже создает. Геен мне рассказывал, мы виделись на днях в парке». Маес поблагодарил, откланялся и отошел, огорченный еще больше. Расстройства добавила ревность. Черт побери! Значит, кому-то его подопечный рассказывает о своей работе!.. Но почему же не ему?!
В последующие месяцы писатель в салонах так и не появлялся. Однако с тех пор Лоуви регулярно прогуливался по старому Брюссельскому парку в надежде столкнуться с ним случайно, коль скоро Провидению это будет угодно. Обычно он брал с собой на прогулку маленькую дочь. Опять же, как человек «практический», он рассудил, что разумно будет совместить меценатские дела с отцовским долгом.
Девочке было полтора года, она совсем недавно начала ходить, все ей было в новинку и вызывало неподдельный восторг. Почтенный воротила гостиничного бизнеса наблюдал за ней, совершающей неловкие, но уже вовсе не робкие шаги, разглядывающей предметы – камни, деревья, скамейки, ограду, – открывающей для себя пространство за пределами их огромной квартиры в центре города. Неожиданно Маес подумал, что в мире искусства чувствует себя таким же восторженным младенцем, который так же странно шагает, так же безудержно радуется…
Особенно девочку поражал снег. Дочь просила отца лепить для нее снежки. Холодная, грязная, унылая белая масса почему-то привлекала и завораживала ребенка. Лоуви этого не понимал, но подчинялся. Получая неказистые, хрупкие комки снега – меценат делал их неумело, хотя очень старался, – она громко кричала от восхищения и бегала с ними, окрыленная, счастливая. Освоившись на улице, девочка начала предлагать свое сокровище, кусковое счастье, другим детям. Исполненная радости, она мчалась с неказистой порцией восторга в руках к тем, кто постарше. Последние отворачивались, делая вид, будто ничего не замечают. Они поступали так отнюдь не из злобы, напротив, это было стеснение в сочетании с совершенной детской честностью. Их действительно не интересовал младенец, да и снег давно не вызывал такого восторга.
Дочь Маеса была готова отдать незнакомым ей маленьким людям самое дорогое, а те воротили носы… Сердце отца обливалось кровью. Да даже если бы они брали дары его малышки, разве эти злополучные снежки значили бы для них так же много?! Меценат остановился. Вся эта ситуация вплоть до мельчайших деталей напоминала его путь в искусстве. И вот, стало быть, Геен, который был куда «старше» его в мире прекрасного, отвернулся. Волнение перерастало в злость.
