— Анализы на всякий случай, чтобы ты успокоился!
— А сколько надо заплатить? — спросил писатель, чувствуя во рту медный привкус скаредности.
— Нисколько.
— Как это?
— У нас сейчас один банкирчик полный осмотр проходит. То да се. Я на него запишу, он и не заметит. Фирма платит. Капиталистический коммунизм. Понял?
— А когда будет результат?
— Дня через три-четыре. Я тебе позвоню.
— Спасибо…
— Пока не за что. Не переживай! Скорее всего, это невус… — успокоил Оклякшин, глядя мимо одноклассника.
— Какой еще невус?
— Эпидермальный.
— Это что?
— Фигня по сравнению с мировой революцией! А я все-таки выпью…
Выйдя на улицу из больничного сумрака, Кокотов замер на ступеньках, ошеломленный яркой сентябрьской свежестью. Солнце выбралось наконец из кроны огромной липы и светило теперь беспрепятственно в полную осеннюю силу. Черно-белый кот так же спал, вытянувшись, под деревом. А вот одинокой полоски с телефоном умельца, прерывающего беременность взглядом, уже не было — оборвали. Андрей Львович вынул из ноздри ватку и убедился в том, что сковырнутая «бяка» больше не кровит. В воротах он обогнал деда «с очень хорошими анализами». Тот, согнувшись, кашлял, клокоча и задыхаясь. Старушка-дочь терпеливо дожидалась, пока приступ закончится, и на ее лице застыла гримаса измученного сострадания.
Кокотов чувствовал в сердце ту радостную беззаботность, какая овладевает нами, если неприятности, казавшиеся непоправимыми, рассеиваются благосклонным мановением судьбы. Единственное, что слегка омрачало настроение, так это непонятное слово «невус». С одной стороны, в нем брезжил смутный признак опасности, намек на неведомое, на
На углу переулка, где в советское время помещался известный всей Москве рыбный магазин, Андрей Львович вспомнил семейное предание о том, как в тетю Нину, сестру Светланы Егоровны, возмущенный продавец бросил селедку. Дело было так. Нина Егоровна от рожденья обладала двумя удивительными качествами. Она молниеносно считала в уме, никогда не ошибаясь и периодически посрамляя кассовые аппараты, частенько выдававшие неверную сумму. Окрестные кассирши панически боялись тетю Нину и, наверное, поэтому, подсчитывая стоимость ее покупок, часто ошибались, правда, всегда в свою пользу. А еще она на глазок могла определить массу взвешенного куска мяса, колбасы или сыра с точностью до десяти граммов, что бы там продавцы ни мудрили со своими гирьками. И вот однажды, отстояв длинную очередь за дефицитной атлантической сельдью пряного посола, Нина Егоровна достигла прилавка и стала выбирать себе подходящую рыбку. Делала она это с такой неторопливой дотошностью, будто жила не при умеренном социализме, а в грядущей эре избыточного изобилия. Одна сельдь была отвергнута за отсутствие икры, вторая за подозрительно красный цвет глаз, третья за худосочность, четвертая за несвежесть жабр, пятая просто так — из неприязни… Под нарастающий ропот очереди она наконец выбрала себе настоящую малосольную красавицу, которую продавец, огромный и не очень трезвый мужик, явно припас для себя.
— Четыреста семьдесят пять граммов! — объявил он с обидой и, вынув из-за уха карандашик, чиркнул циферки на серо-коричневой оберточной бумаге.
— Четыреста шестьдесят, — мягко уточнила тетя Нина.
— Четыреста семьдесят, — нехотя поправился прилавочник, сопя и делая вид, будто вглядывается в риски на шкале весов.
— Четыреста шестьдесят, — уже тверже повторила она.
— Четыреста шестьдесят пять, — зверея и нервно переставляя чугунные гири как шахматные фигуры, согласился мужик.
Тетя Нина, молча взяв селедку, прошагала к контрольным весам, стоявшим на специальной полочке под вымпелом «Образцовое торговое предприятие Москвы», положила рыбу на алюминиевую плоскость, дождалась, пока трепетная стрелка, пометавшись, застынет на окончательном делении, и на весь магазин торжественно, объявила:
— Четыреста шестьдесят! С бумагой.
Затем Нина Егоровна презрительно кинула селедку на прилавок и приказала:
— Заверните в два слоя! Я иду выбивать.
