Взволнованные открытием, они едва не забыли о цели своих поисков… Пока шли к машине, игровод шумно вдыхал воздух и клялся, что сентябрь — его любимый месяц. Действительно, Москва переживала раннюю погожую осень, когда листва лишь начинает желтеть, тихо превращаясь в ароматный солнечный тлен. Люди были одеты почти по-летнему, но в лицах уже появилась безнадежная благодарность этим последним теплым денькам.
— А ничего, что мы… — Кокотов слегка щелкнул пальцем по кадыку.
— Не имеет значения. Какие буквы на моем номере?
— ЕКХ — прочел писодей: они как раз подошли к «Вольво».
— А что это значит?
— Что?
— Еду Как Хочу. Ясно?
В этот момент из писательского кармана донеслась «Песня Сольвейг», он вынул телефон: высветившиеся цифры были совершенно неизвестны.
— Алло!
— Андрей Львович, ну как, вам удалось? — спросил голос Натальи Павловны.
— Вы знаете мой номер? — от неожиданности он заговорил совсем не о том.
— Знаю.
— Откуда?
— Не важно. Я же шпионка. Ну, удалось? Нет? Стойте! Я сама догадаюсь. — Она замолчала, и стало слышно ее взволнованное дыхание. — Удалось. Ведь правда же?
— Да, удалось.
— О, вы мой герой, мой спаситель! И что Скурятин?
— Он при мне позвонил Осламчиеву и велел открыть дело!
— Самому Наилю Раисовичу! Не может быть! О, мой Ланселот! О, мой повелитель! Приезжайте скорее, я страшно соскучилась! Вы меня поняли? Когда, когда вы будете?
— Часа через полтора, если не застрянем… — ответил, покосившись на Жарынина, автор «Кандалов страсти».
— Жду, жду, жду!
Когда они сели в машину, режиссер заметил ворчливо:
— Что вы светитесь, как обнадеженный девственник? Пристегнитесь, возьмите тряпку и не забывайте вытирать стекла!
— Прекратите мной командовать! — взвился Кокотов, чувствуя себя после разговора с Обояровой совершенно новым человеком.
— Если вами не командовать, вы рассосетесь.
— Как это?
— Как желвак.
Писодей дулся, а оживший игровод вел машину с изящным лихачеством, изредка бросая на соавтора косые взгляды, исполненные той лукавой мудрости, какую сообщают человеку своевременно выпитые двести граммов хорошей водки.
— Вы совсем не хотите со мной разговаривать?
— Совсем! — отвернулся к окну писатель.
— Как знаете! — с этими словами режиссер включил магнитолу и пошуршал по эфиру, взрывавшемуся то скороговоркой про итальянский эсминец, захваченный тремя марокканскими пиратами, то какой-нибудь песенкой без смысла и мелодии. Наконец он наткнулся на поседелый хит девяностых в исполнении автора — хриплого эстрадного попрыгунчика:
— Послушайте, коллега, как можно петь по натянутым нервам? Да еще аккордами веры? Бред пьяного эскимоса! Они там на радио совсем уже с ума съехали! Вы не находите?
— Возможно… — процедил писодей.
— Ну, если вы такой обидчивый, почитайте лучше, что делает с людьми неравная страсть! — Он нагнулся и достал из «бардачка» номер «Скандал-инфо».
Кровь бросилась Кокотову в голову, когда он увидел красную шапку «Самоубийство „голой прокурорши“». Рисованный шрифт буквально сочился кровью. Вся первая полоса была занята репродукцией знаменитой картины Фила Беста, а внизу в рамочке сообщалось: «Подробности о суициде столетия читайте на 16–17-й стр.».
— Значит, это все правда? Я думал, вы сочинили!
— Если бы я умел сочинять такие истории, то никогда не связался бы с вашим «Гипсовым трубачом»! — был ответ.
— Если бы я умел снимать фильмы, я бы…
— Стекла не забывайте вытирать!
Пропустив мимо ушей очередную колкость, писатель взял газету и всмотрелся в портрет. Да, действительно, на ступеньках, положив покойную руку на перила кованой лестницы, вполоборота к огромному венецианскому зеркалу стояла очень красивая статная женщина с черными волосами, собранными на затылке в тяжелый пучок. На ней была строгая темно-синяя форма. А в зеркале на тех же ступеньках, у тех же перил стояла она же — только совершенно нагая, пышно зрелая, с темным шелковистым лоном, с распущенными, как перед ночью любви, волосами, разлившимися по несказанным плечам… Но вот какую тонкость заметил наблюдательный писатель: вопреки ожидаемому, глаза одетой Афросимовой смотрели на зрителя с плотским вызовом, с каким-то томным лукавством. И, наоборот, в глазах голой прокурорши, которая даже не пыталась заслонить ладонью срам, светилась печаль безысходного целомудрия…
