Удивительное дело, но ему вдруг стало казаться, будто минувшей ночью он и в самом деле совершил многократный подвиг любви и довел Наталью Павловну до той степени счастливого изнеможения, когда женщине хочется превратиться в прикроватный коврик своего мужчины. Эта версия пока еще существовала в его душе в виде желательной фантазии, но уже стремилась к тому, чтобы стать воспоминанием.
В приемной Андрей Львович, конечно же, столкнулся с Валентиной Никифоровной. Она усмехнулась и состроила гримасу равнодушного презрения к тому, о чем судачит теперь все «Ипокренино». В ответ он, вспомнив «муравьиную тропку», скроил блудливую мину вольно-амурного стрелка, не отвечающего за пронзенные им дамские сердца. Оскорбленная женщина вспыхнула лицом, тряхнула прической и гневно вышла из приемной, обозначая полный разрыв. Лишь легкое подрагивание ягодиц намекало на возможность прощения, которое надо еще заслужить.
Глядя ей вслед и дивясь своей нарастающей аморальности, Кокотов нахально подумал: прежде чем снова идти на взятие Обояровой, хорошо бы во избежание повторного конфуза испытаться на бухгалтерше. Так, для спокойствия. А что? Тестируют же пилотов перед ответственным полетом на специальных тренажерах! В конце концов, Валентина ему не чужая! О, если бы автор «Заблудившихся в алькове» знал, к каким невообразимым жизненным сдвигам приведет эта фривольная мыслишка, блуднувшая в его мозгу, он бы тут же срочно затоптал ее, как окурок, брошенный возле бензоколонки.
Но он этого не сделал! Нет, не сделал…
— Вас ждут! — прошелестела секретарша с тихим восторгом.
Андрей Львович одарил бедняжку взглядом, не исключающим посильного участия в ее скудной женственности, и вошел в кабинет. Пахнуло пряным табачным дымом: это Жарынин развалился в кресле и курил трубку, держа ее в ладони, как любимую птицу. Огуревич, завидя счастливого соперника, напряг щеки, поджал губы и, едва кивнув, отвернулся к полкам с бесконечными томами Эзотерической энциклопедии. Однако Кокотов успел-таки ответить ему сдержанным полупоклоном, исполненным нескрываемого мужского превосходства. У окна скромно стоял Меделянский. Он сильно изменился: постарел, заморщинился и усох, став ниже ростом. По всему, случилось это с ним недавно: ярко-клетчатый пиджак мешком висел на скукожившемся теле, а щегольской галстук выглядел нелепо на шее, обвисшей, как у мастифа. Обычно печальное превращение в старика влечет за собой неизбежные перемены в одежде, но на это требуются время и смирение.
«М-да, доконал тебя Змеюрик!» — сочувственно подумал писодей.
— А вот и мой соавтор! — воскликнул Жарынин, указав дымящимся влажным мундштуком на вошедшего.
— Кокотов?! — Меделянский усмехнулся какому-то странному, только ему понятному совпадению.
— Ну да, Кокотов, прозаик прустовской школы! А разве я вам не говорил? — удивился игровод.
— Что прустовской — говорили, но фамилию не называли.
— Могли бы догадаться! — хохотнул Дмитрий Антонович. — Разве много у нас прозаиков прустовской школы?
— К сожалению, много, — вздохнул отец Змеюрика. — Ну, здравствуй, Андрей, — и осторожно, точно ожидая отпора, протянул руку.
— Здравствуйте, Гелий Захарович!
— Значит, ты теперь в кино подался?
— Да вот мы… с Дмитрием Антоновичем… пишем сценарий по моему «Гипсовому трубачу».
— Неплохая повестушка, читал, — отечески одобрил Меделянский.
— Он у нас не только сценарии писать успевает! — подмигнул режиссер.
Жарынин был слегка развязен, как человек, чей организм почти трезв, но окончательно алкоголем еще не покинут. Аркадий Петрович от этих слов покраснел и дернул головой, отгоняя ревнивые видения. Писодей же напустил на себя скромную многозначительность, подтверждая самые невероятные подозрения. Впрочем, он с тревогой подумал еще и о том, что ревнивец директор может сгоряча заглянуть в свои торсионные поля, узнать позорную правду и осрамить его на весь дом ветеранов.
— Ну и что же вы тут еще успеваете? — спросил Меделянский.
— Мы за «Ипокренино» боремся! — потупившись, объяснил автор «Преданных объятий».
— И чего хотите?
— Справедливости…
— Справедливости? Хм. В России справедливость невозможна. Ее даже в Европе нет. Я вот прямо из Брюсселя. Слыхали, как они там все повернули?
— Читали. В «Артефактах недели», — кивнул Жарынин.
— Не любит нас Европа, — согласился Огуревич, с осуждением посмотрев почему-то на Кокотова.
— Европа не любит Россию, как уродливая коротышка — рослую красавицу! — изверг вместе с клубами дыма игровод.
— А если конкретнее? — поинтересовался Меделянский.
— Конкретнее? — насупился режиссер. — Про Ибрагимбыкова вы, надеюсь, слышали?
— В общих чертах… — поджал губы Гелий Захарович.
— Он оказался непростым парнем. Я его недооценил. Сюда приезжал Имоверов со съемочной группой…
— Ого! И сколько же это стоило? — вскинул седые брови создатель Змеюрика.
— Нисколько. Мой однокурсник — заместитель главного редактора. Помог по дружбе. Смонтировали роскошный сюжет про беззащитных стариков и наглого рейдера. Я сказал спич… неплохой, по-моему… — Жарынин сделал продуманную паузу, оставляя другим оценить его ораторский талант.
