Став канцлером Германии, Гитлер смог оглянуться назад и сказать следующее: «Несмотря на полностью неблагоприятное окружение, я избрал свой путь и следовал ему, неизвестный и безымянный, пока, в конце концов, не добился успеха. Меня часто объявляли мертвецом, постоянно желали моей смерти, и все же в итоге я стал победителем». Во время судьбоносного визита австрийского канцлера фон Шушнига в Оберзальцберг в феврале 1938 года, незадолго до аншлюса, Гитлер стращал его, как гангстерский главарь, крича: «У меня есть историческая миссия, и эту миссию я доведу до конца, так как она поручена мне провидением!.. Тот, кто не со мной, будет раздавлен… Я выбрал труднейший из путей, которыми когда-либо шел немец; я добился величайшего успеха в истории Германии, я сделал больше, чем любой другой!»22
Во время речи в Вюрцбурге в 1937 году Гитлер провозгласил: «В конечном счете, отдельный человек слаб как сам по себе, так и во всем, что бы он ни делал, перед лицом всесильного провидения и его воли. Но когда он действует в гармонии с этим провидением, он становится невероятно могущественным! Тогда на него изливается сила, отличавшая всех великих людей мира. И когда я оглядываюсь на пять лет, лежащие у нас за спиной, я думаю, что могу сказать: “Это не просто дело рук человеческих!” Если бы нами не руководило провидение, я бы не всегда смог разобраться в хитросплетениях дорог, ведущих в будущее. Никто не может творить историю народа, историю мира, если его намерения и способности не благословило провидение»23.
Его секретарша Траудл Юнге рассказывает, как в 1943 году она спросила Гитлера, почему тот не женился. Его первый мотив был обычным: потому что он не смог бы стать хорошим семьянином. Затем же, к ее полному замешательству, он сказал, что не хочет иметь детей, потому что «потомству гениев нелегко живется. От них ожидают такого же величия, как и от их знаменитых отцов, и не прощают им посредственности. Кроме того, большинство из них становятся кретинами». «Это было первое заявление, услышанное мною из уст Гитлера, которое я серьезно могла бы интерпретировать как манию величия, – вспоминает Юнге. – До того момента у меня порой складывалось впечатление, что Гитлеру свойственна мегаломания по отношению к своим идеям и проектам, но его личность в это никогда не включалась. Обычно он говорил: “Я инструмент судьбы и должен следовать пути, на который меня направило божественное провидение”»24. Должно быть, эта девушка еще не входила в узкий круг Гитлера, когда тот заявил в штаб-квартире в Растенбурге: «Мне будет комфортно в том историческом кругу, куда я попаду, если Олимп действительно существует. Там, где я окажусь, будут величайшие умы всех времен»25.
«Гитлера никогда не интересовала простая тирания, – пишет Фест. – И одна лишь жажда власти не способна объяснить ни его личность, ни его энергию. Разумеется, власть, практически безграничное ее использование без необходимости давать кому-либо отчет, значила для него очень много. Но само по себе это никогда его не удовлетворяло. Нетерпеливость, с которой он завоевывал, расширял, использовал и, наконец, израсходовал эту власть, показывают, что он не был рожден простым тираном. Он должен был исполнить свою миссию: защитить Европу и арийскую расу от смертельной угрозы, и с этой целью он стремился создать империю, которая переживет его самого…
Во вводной части своих речей он вновь и вновь обращался к мифу о “человеке из народа”, к тем дням, когда он был “неведомым фронтовиком в великой войне”, “человеком без имени, без денег, без влияния, без последователей”, – но который оказался призванным провидением. Он любил представляться как «одинокий странник ниоткуда». И ему нравилось, когда вокруг него были блестящие мундиры – это оттеняло простоту его собственного костюма. Его непритязательный и простой внешний вид, умеренность, а также отсутствие семьи и жизнь в тени могли великолепно сливаться в массовом уме с образом великого одинокого человека, несущего на себе бремя избранности судьбой, отмеченного мистическим самопожертвованием»26.
В своем дневнике Геббельс сообщает, что Гитлер сказал ему с осознанием своей избранности: «Я не умру ни слишком рано, ни слишком поздно»27. Однако его все больше и больше беспокоило, хватит ли у него времени исполнить свою задачу. «В письме, датированном июлем 1928 года, он пишет, что сейчас ему тридцать девять, и, “в лучшем случае”, у него в распоряжении есть “только двадцать лет” для осуществления “его громадной задачи”. Его постоянно мучила мысль о безвременной смерти. “Время поджимает”, – говорил он в феврале 1934 года. И продолжал: “Мне уже недолго осталось жить… Я должен заложить основы, на которых смогут строить другие. Я не доживу, я не увижу результата”. Он также боялся покушения; какой-нибудь “идиот или преступник” мог убить его и помешать завершению миссии»28.
