Однако этаже попытка породила фундаментальную реакцию, которая вопиющим образом осталась не замеченной германской статистикой и обширной литературой, посвящённой этому вопросу, — бегство капитала. В отсутствие надёжных цифр многие «учёные» (141) поспешили преуменьшить значение этой эскапады капитала сквозь «западную дыру» (das Loch im Westen), то есть через услужливые банки, предоставившие каналы для экспорта капитала из Германии на западные рынки. Нет, однако, никаких оснований считать ложным предположение о том, что после 1919 года перевод германского богатства за границу был огромным. В 1923 году газета «Нью-Йорк тайме» попыталась оценить размер германских вкладов в банках США и пришла к цифре приблизительно в 2 миллиарда долларов (142), что соответствует приблизительно четверти ВВП Германии в 1923 году, — и это касается только Соединённых Штатов (143). Однако самым крупным реципиентом германских капиталов всё это время была Голландия, хотя дополнительными хранилищами сбежавших из Германии денег были также банки Швейцарии, Норвегии, Швеции, Дании и Испании. Крупнейшие стальные и прочие промышленные магнаты буквально демонтировали свои предприятия на родине и перевозили их за границу. Из Голландии восстановленные там корпорации путём слияния приобретали в Германии обанкротившиеся концерны, которые использовались для сокрытия доходных зарубежных предприятий, — эти дочерние германские предприятия обеспечивали владевшие ими компании с штаб-квартирами в Голландии необходимыми суммами в германских бумажных марках, что позволяло занижать истинную стоимость товаров и обманывать германские фискальные органы, а в это же время материнская фирма накапливала дорогую иностранную валюту, полученную от продажи продукции на мировом рынке (144).
После 1923 года голландская экономика пережила невиданно бурный рост. Исчез хронический дефицит торгового баланса… С 1920-го но 1929 год перевалка товаров через голландские порты, то есть транзитная торговля с удалёнными от моря германскими предприятиями, росла головокружительными темпами — 16 процентов в год… Голландская экономика никогда прежде не знала такого бурного процветания, такие темпы роста остались непревзойдёнными даже во время бума пятидесятых и шестидесятых годов (145).
Долг платежом красен. Голландия выразила свою благодарность двадцать лет спустя: в первые месяцы Второй мировой войны, когда ещё продолжалась битва за Францию, голландские военные заводы уже начали размещать немецкие заказы, а железные дороги были переданы в распоряжение германских властей — теперь эшелоны из Германии могли доходить до самой французской границы (146).
Крупные вотчины промышленных магнатов Германии редко попадали в сети германских фискальных органов, каждый раз всё заканчивалось сбором (обесцененных) денег, по большей части со среднего класса: финансовый крестовый поход Эрцбергера, рухнувший под бременем инфляции, сыграл роль бумеранга, больнее всего ударив тех, кого был призван защитить. К 1921 году правые заблокировали в рейхстаге всё законопроекты, направленные на конфискацию денег у крупных инвесторов (147).
Итак, бегство капиталов, как было упомянуто выше, было в полном разгаре уже в конце 1919 года; какую именно долю германского достояния праздный класс сумел отложить в иностранных банках, неизвестно. Трансферт таких крупных платежей в марках и их последующий обмен на другие валюты оказывал огромное давление на обменную стоимость марки и на государственный бюджет Германии, которая таким образом лишалась своей налоговой базы.
Опровергая британский тезис, защитники немецкого объяснения неоднократно и вполне оправданно указывали на данные государственной немецкой статистики, которая обнаруживала, что (1) государственный долг возрастал по мере регресса инфляции, и наоборот (при отсутствии, правда, отчётливой систематической корреляции); (2) что падение обменной стоимости марки всегда было круче скорости увеличения объёма массы обращающихся бумажных денег (148) и (3) что так называемое внешнее ухудшение положения марки всегда предшествовало росту цен на внутреннем рынке, то есть «внутреннему» ухудшению положения марки (149); то есть только после того, как марка теряла стоимость за границей, происходил рост цен в самой Германии, что и дало повод Хафенштейну обвинить репарационные платежи в таком обесценивании германской валюты и в его катастрофических последствиях. Однако внешнее обесценивание было в действительности обусловлено бегством капитала и только во вторую очередь — требованиями Версальского договора.
