3. Заключительное рассуждение. Что дало возможность разоблачить заговор союзников? Основываясь на своих рекомендациях 1917 года, Веблен вывел, что «условия договора умело позволили обойти любые меры, которые предусматривали бы конфискацию частной собственности». «Нет никакого разумного объяснения, за исключением интересов праздных собственников, — продолжал он, — того, почему договор не мог быть обеспечен полным отказом от возмещения германского военного долга, имперского, государственного и муниципального, с тем чтобы направить эту большую часть германских доходов на благо тех, кто действительно пострадал от немецкой агрессии. Точно так же ничто, кроме вышеупомянутых интересов, не мешало полной конфискации германской собственности, в том размере, в каком эта собственность была обеспечена гарантиями и удерживалась праздными собственниками, чья вина в развязывании войны не подлежит никакому сомнению» (143).
Рычаги управления современными демократиями приводятся в движение не министерствами, а воротилами финансовой сети. Финансовая мощь капиталистического режима рушится ровно в тот момент, когда портфель инструментов ее обеспечения — облигации, государственные ценные бумаги, дебентуры, наличные средства и все подобные титулы собственности — переходит в иностранные руки... Такая тотальная конфискация, которая подорвала бы власть и могущество германских праздных собственников, условиями Версальского договора не предусматривалась, и это было неслучайно. Таким образом, природа версальских дипломатических ухищрений выявила, что «государственные деятели победивших держав приняли сторону германских праздных собственников и выступили против подчиненного им населения» (144).
Отсюда следует, что все положения договора, касавшиеся разоружения и компенсаций, будут саботироваться под прикрытием дипломатического суесловия и пустопорожних перепалок, которые должны будут стать столь длительными и невразумительными, чтобы вызвать отвращение ни о чем не подозревающей публики, каковая неизбежно должна потерять всякий интерес к этому предмету. Действительно, скоро мы увидим*,
* См. главу 3.
как Германия начала всерьез перевооружаться с тайной помощью России уже в начале двадцатых годов, в то время как уже к 1932 году бремя репараций станет «очень незначительным» (145). «В действительности, — заключает Веблен, — меры, которые были до сих пор приняты во исполнение временных условий этого мирного договора, придают налет фантастичности картине, нарисованной господином Кейнсом по этому поводу» (146).
В целом тезис Веблена был, конечно, неверен: чего либеральные режимы Запада всегда опасались меньше всего, так это именно большевизма, который они втайне вскармливали и пестовали с его первых младенческих шагов, то есть с весны 1917 года. Веблен до конца твердо верил, что именно Германия была виновна в развязывании войны, когда в действительности, как было показано в предыдущей главе, прусский рейх был одурманенной жертвой мощнейшей осады, целиком и полностью срежессированной в Англии.
Что же касается заключительного рассуждения, то судьба германского финансового капитала, хитроумно включенного в международную валютную систему, обернулась катастрофической гиперинфляцией 1923 года*,
* См. главу 3.
оказалась куда более извилистой, нежели мог предвидеть Веблен в 1920 году, хотя окончательный вывод и попал точно в цель.
