Моурер признавал, что Гитлер и нацисты делали все возможное, чтобы выжать из каждой такой ситуации все. «Пока остальные спали, они работали. Пока противники проводили встречу, они проводили десять, – писал он. – Гитлер очень верил в личные связи, в лично сказанные слова». И пророчески добавлял: «Он был великим мастером обмана публики».
Что до истинных планов, стоящих за кампанией антисемитизма, то одни её моменты Моурера беспокоили, зато другие скорее озадачивали. «Есть подозрение, что и антисемитизм самого Адольфа Гитлера – это смесь эмоций и политической хитрости, – писал он. – Многие сомневались, что ему и правда нужны погромы».
В январе 1933 г., когда Моурер уже закончил свою книгу, а Гитлер уже почти пришел к власти, репортер
Путци Ганфштенгль сообщал в послевоенных мемуарах, что чувствовал себя «совершенно не тронутым общей истерией 30 января 1933 г., когда нацистская партия пришла к власти». Он добавлял, что «это, конечно, был замечательный момент, но я слишком много волновался по поводу опасных настроений среди радикалов, чтобы быть уверенным в дальнейшем развитии событий».
Если Путци в ту пору и волновался на самом деле, то умело это скрывал. Он поздравил Гитлера после возвращения в отель «Кайзерхоф» со встречи с президентом фон Гинденбургом и немедленно начал общение с потоком иностранных журналистов, хлынувших встретиться с ним. Вскоре он уже организовывал съемку пропагандистских фильмов, опубликовал книгу с «карикатурами» – точнее, набросками – про Гитлера, сделал себе индивидуальную форму нацистской партии. Путци не хотел носить стандартную коричневую рубашку и штаны, которые Гитлер выделил ему со склада партии. Вместо этого, как он писал, «я заказал у лондонского портного вещь из прекрасного шоколадно-коричневого габардина и дополнил её аккуратным золотым эполетом».
Ганфштенгль хвастался, что его первое появление в новой форме за обедом у корреспондента
Лохнер добавил, что Лилли Собернгейм – «низенькая полная женщина, чей маленький рост усиливал эффект от её округлости», – чуть не упала в обморок. Дрожа, она прошептала: «Гестапо». Путци поклонился Хильде и извинился за опоздание, пояснив, что дворецкий не подготовил его вечерний костюм, так что ему пришлось явиться в униформе своей партии. Как заметил Луи, никто ему не поверил; собственные воспоминания Путци о том вечер явно указывают, что он планировал появиться именно в униформе, хотя и не упоминал о своей лжи при появлении. Он также не писал о том, и что случилось потом. Согласно воспоминаниям Лохнера, он вежливо поклонился и поцеловал Лилли Собернгейм руку. Её муж, профессор Курт, с самым невинным видом заметил после этого:
– Кстати, доктор Ганфштенгль, я полагаю, что у нас есть родственные связи.
Путци заметно изумился. Еврей говорил ему о родственных связях.
– Очень интересно! Что вы имеете в виду? – спросил он.
Собернгейм начал рассказывать, что один из его родственников женился на ком-то в семье Ганфштенглей, после чего они вдвоем отошли в угол, где продолжили разговор. Лохнер вспоминал, что все вокруг давились смехом, потому что «сказать нацисту, что у него в родственниках есть еврей – это было как обвинение в измене».
Вечер продолжался, первоначальное напряжение вроде бы спало. Ганфнштенгль даже поболтал некоторое время с бывшим министром обороны Вильгельмом Гренером, в свое время поддерживавшим запрет на деятельность штурмовиков.
– Только вы, неофициальные люди, можете устраивать такие обеды, – сказал генеральный консул США Мессерсмит Лохнеру. – Надо, чтобы их было больше. На нацистов это будет хорошо влиять.
