Сделав пометки, он стал смотреть на них и уже не соображал, зачем он их сделал. Чтобы хоть что-то происходило, он бросился пить чай. Выпил пять чашек, но как-то равнодушно. Это уже было странно, так как пять чашек для него было немало. Редко когда мог он позволить себе подобное. Обычно он за раз выпивал две чашки, но с удовольствием и с осознанием, что дело это полезное и нужное. К тому же начал он пить с кипятка, а закончил пятую уже тогда, когда чай совсем простыл, а такого он в обычной жизни не допустил бы ни в коем разе. Пить холодный чай – последнее дело. Тут уж забеспокоились домашние. Они спросили, всё ли в порядке. Он ответил «да», но как-то машинально, как-то бездумно, и стало понятно: что-то не в порядке. Спроси они так в обычный день, он бы не торопился с ответом, а подумал бы как следует, с подобающим мыслителю достоинством, и дал бы ответ рассудительный и глубокомысленный. Что-то вроде: «Порядок всеобщий не зависит от хаоса индивидуальностей». Его ощупали, поставили градусник. Температура была нормальной. Поймали мышь и, держа её за хвост, показали мыслителю. Он отвернулся и стал равнодушно смотреть в окно. Подошли к окну, задёрнули занавески, потом открыли. Мыслитель зевнул. Открыли форточку. Проветрив, закрыли, намеренно громко хлопнув. Мыслитель подошёл к столу, посмотрел на свои записи, скомкал их и оставил в таком виде лежать на столе. Сам сел на стул и стал покачиваться взад и вперёд, скрестив на груди руки. Решили выдержать паузу и посмотреть, что будет. Но ничего не было, а дело между тем шло к обеду. Принесли говядину, хлеб и чайник с горячим чаем. Предметы разложили на столе перед мыслителем так, чтобы ему было удобно их брать. Мыслитель взял говядину и бросил её на пол. Он взял чайник и вылил чай на говядину. Он склонился к говядине и стал пристально вглядываться в неё. Посмотрев так какое-то время, он поднял её с пола, приложил к уху и сказал:
– Алло!
Иван Иванович, присутствовавший тут же и всё это время поглаживавший свои отвисшие усы, не выдержал и воскликнул:
– Оригинально!
Мыслитель взял хлеб и передал Ивану Ивановичу. Тот отломил кусочек, положил себе в рот и стал пережёвывать, откинувшись на спинку стула и с интересом посматривая на мыслителя. Мыслитель встал на стул и снял штаны. Тут уж переполошились все. Ничего постыдного в этом не было – под штанами мыслитель имел правило носить бельё, – однако тенденция, которую приняло его поведение, не сулила ничего хорошего. Иван Иванович натянул штаны обратно на мыслителя, снял его со стула, отвёл в дальний кабинет и уложил на диванчик, специально установленный там для послеобеденного отдыха.
Пока мыслитель отдыхал, домашние вместе с Иваном Ивановичем собрались, чтобы пошептаться и обсудить положение. Обдумав всё как следует, они рассудили, что самым здравомысленным решением будет немедля позвонить государю и рассказать всё как есть. Иван Иванович взял говядину и сказал:
– Алло!
Не получив ответа, он широкими шагами подошёл к столу, собрал смятые бумаги, оставленные мыслителем, и съел их. После этого он вытер усы рукавом и снова сказал:
– Алло! – на этот раз так громко, что стёкла в серванте задребезжали.
Домашние, будучи вполне удовлетворены, но не подавая виду, окутали Ивана Ивановича одеялом и обвязали сверху верёвкой, чтобы он походил на большой тряпичный кокон. После этого, приложив немалые усилия, они кое-как взвалили Ивана Ивановича на плечи и вытолкали его в открытую форточку. Немного отдышавшись и передохнув, они расселись каждый на своё место и стали заниматься привычными делами – кто вышивать, кто читать газету, кто курить трубку.
Смеркалось. Из кабинета на четвереньках приполз мыслитель. Незаметно для всех он пробрался на середину комнаты и, вдруг резко подпрыгнув, издал протяжный вибрирующий звук:
Домашние на мгновение прервали свои дела, посмотрели на него и снова углубились в свои занятия. Никто не понял, что мыслитель вышел на новый уровень мышления. Не было ещё на свете людей, способных осознать это. Даже Иван Иванович, окажись он в комнате, не смог бы уразуметь свершившегося.
Попав на войну, Гитлер незамедлительно явился к главнокомандующему и попросил отправить его на передовую. В первый же день, когда артобстрел противника, казалось, должен был привести к поражению немецкой армии, Гитлер пламенной речью воодушевил солдат и лично повёл войска в наступление. Противник потерпел сокрушительное поражение, но сам Гитлер был тяжело ранен. Военный врач ампутировал Гитлеру ноги. Узнав о потере ног, Гитлер сильно распереживался и первым делом уточнил, сможет ли он так же залихватски танцевать старинный баварский танец шуплатлер, как раньше. Ответ был неутешительный. Тогда Гитлер возненавидел военную медицину, сам выточил себе протезы из столетнего дерева, срубленного в Шварцвальде, и впоследствии так плясал прямо под огнём противника, что ни одна пуля не могла сразить его.
