Причиной созыва Конгресса русской интеллигенции было гораздо более ясное, чем у делегации в Амстердаме (а может быть, прошло несколько месяцев и все стало более определенным) представление о том, что разговоры о победе демократии и реальное положение в России имеют все меньше общего. Этот грандиозный конгресс, собравшийся в самом торжественном зале Москвы – колонном зале Дома Союзов (в прошлом – Дворянского собрания), где встретились и выступали самые известные и достойные люди России ко второму дню начал приобретать совершенно для меня неожиданное направление.
На смену выступлениям о победе демократии, о ближайших задачах, даже о некотором расхождении слова и дела вдруг пришла другая тема. Кажется, подряд выступавшие Егор Гайдар и Александр Яковлев говорили практически только об одном – об угрозе фашистского переворота и почти неминуемой близкой опасности для государственности в России.
Александр Николаевич в то время был далек от власти, информацию черпал из популярных газет и телевизионных передач, а там эта тема, на мой взгляд, вполне бессмысленного и панического свойства, постоянно звучала. Но Гайдар был, хотя и склонным к панике, все же премьер-министром России. Он должен был владеть более достоверной информацией или его сознательно поддерживали в этом паническом состоянии.
Между тем то, что я знал, получая и редактируя ежедневные сводки «ЕГ», никак не по подтверждало эти опасения. С Васильевым и обществом «Память» я был знаком еще в конце восьмидесятых годов. Это была абсолютно беспомощная и нищая декорация. Васильев даже у меня просил помощи и поддержки, поскольку не получал ее просто ни от кого (видимо, в КГБ, где у него явно были связи, его откровенно презирали) и два десятка его адептов сами шили довольно аляповатые знамена и изготавливали дешевые баннеры с портретом Николая II. Впрочем, первое «общественное» выступление Ельцина году в 1989 было именно на митинге «Памяти».
Я уже писал о том, что уволенный мной Алексей Челноков после унизительных для него уговоров оставить его работать в «Гласности» через месяц объявился в качестве спецкора в «Известиях». Написанный им громадный подвал был посвящен тренировочным лагерям юных фашистов в Измайловском парке. Поскольку Челноков никакого доверия не внушал, а сюжет был любопытный, я попросил кого-то из сотрудников поискать эти военизированные площадки. Найти ничего подобного не удалось, но я пока не делал никаких выводов – может быть, плохо искали, хотя в последующие годы никакие специально тренированные штурмовые фашистские группы нигде не появлялись. Впрочем, как я уже упоминал, по рассказам Проханова, они с Кургиняном еженедельно писали и печатали в самых популярных газетах «планы» государственных переворотов и свержения законного правительства.
В конце восьмидесятых годов произошла характерная история, в которой я принимал участие. Создавалось какое-то крупное национальное еврейское объединение, может быть «Еврейский национальный конгресс». Для проведения учредительного собрания были куплены все билеты в кинотеатр документальных фильмов на Арбате. Но когда выяснилось, что там будет происходить, кинотеатр закрыли на ремонт. Попробовали договориться с одним клубом, с другим – прямо нигде не отказывали, но на деле оказывалось, что то ли света нет, то ли сцена обрушилась. В конце концов двое инициаторов, никому другому об этом не говоря, но сговорившись между собой по телефону, поехали заключать договор об аренде в один из клубов, директор которого ничего не знал, но человеком был приличным и кому-то знакомым. Приехав, они обнаружили весь двор клуба засыпанным антисемитскими листовками, на дверях всюду красовались свастики. Запуганный директор, естественно, им отказал, а инициаторы как это было тогда нередко, приехали в «Гласность». О том, что они собираются ехать именно в этот клуб, никто не знал, инициаторы говорили только друг другу по телефону. Было очевидно, что листовки были результатом подслушки, которую в те времена вело только КГБ. Я не просто написал заявление, но и пошел с ним к прокурору Москвы. Отрицать, что КГБ инициирует деятельность антисемитских организаций в разнообразных собственных целях было невозможно, но по грустному лицу прокурора (не помню, кто тогда был, но ему это явно не нравилось) было очевидно, что сделать он ничего не может.
