Орехов считал, что это характерный пример работы КГБ, приводил известные ему аналоги. Раздосадованный Лев Пономарев имел наглость при мне подойти к Виктору и сказать:
– А чего это вы выступаете? Вы думаете, мы не знаем, где вы служили?
Это человек, не имевший за душой ничего, кроме кухонных разговоров и митингов во славу Ельцина, смел так говорить с одним из лучших людей России.
Виктору трудно было оставлять в России сына (от первого брака) и мать, он успешно работал в «Гласности», формировал состав выступающих и выступал на шестой конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра», но положение его становилось все опаснее, для КГБ он был изменником, а главное – правозащитный мир «новой» России не имел ничего общего с тем диссидентским, конца 1970-х годов, ошеломившим когда-то Виктора абсолютной чистотой и самоотверженностью, готовностью к подвигу и любовью к России, ради которого он и шел на гибель. И Виктор с моей помощью обратился за эмиграционной визой в посольство США.
Перед отъездом Орехов привел в «Гласность» сержанта милиции, которого когда-то сам же уговорил служить. Тот говорил с отчаянием:
– Приходится уходить. Заниматься поборами и подбрасывать наркотики я не хочу, а без этого мои товарищи мне не верят, считают, что я стукач. А я ведь шел в милицию, чтобы помогать людям…
Французское телевидение недавно показало фильм об Орехове, разыскав его, скрывающегося под чужой фамилией, в США. Показало, как он подрабатывает разносчиком пиццы, его горечь и обиду. Виктор – действительно великий русский человек, подлинный герой, но даже то, что было сказано в фильме теми немногими, кто его помнит и к кому (иногда по наивности) обращались французские журналисты, было не вполне справедливо. И все же слава богу, что такой фильм хотя бы во Франции есть. А в России Виктор Орехов, к несчастью, забыт.
Я ездил с французскими документалистами в пермские зоны, и они засняли, но, к сожалению, не включили в свой фильм поразительную сцену: на опушке леса из-под снега торчат кресты – могилы погибших здесь заключенных. И при нас из десятой зоны выехал на лошади мусорщик и вылил две бочки с помоями на эти еле видные деревянные памятники.
Примерно в то же время, когда судили Виктора или даже когда разворачивалась работа трибунала, у нас раздался звонок из администрации президента и меня для чего-то пригласили к Красавченко – первому заместителю руководителя аппарата президента. Я из любопытства приехал. Уже не помню, где был разговор – на Старой площади или в Кремле, но в кабинете, кроме Красавченко, оказался еще и Батурин – помощник Ельцина. Без особенных экивоков мне было предложено стать заместителем Сергея Ковалева – в то время председателя Комиссии по правам человека при президенте (и Уполномоченного по правам человека в РФ).
Мне трудно сказать, зачем это предложение было сделано. Встречая потом и Батурина и Красавченко, я никогда их об этом не спрашивал. Может быть, это была попытка ввести меня в свой круг и попытаться остановить работу над трибуналом (хотя Рубанов, в это время – заместитель секретаря Совета Безопасности, встретив меня однажды случайно на каком-то посольском приеме, отвел в сторону и сказал: «Ваш трибунал как-то сработает только через пять лет, а в Кремле никто больше чем на полгода вперед не думает»).
Может быть, была надежда, что я в восторге от предложенного кабинета стану ручным и не только забуду о трибунале, но еще и начну конфликтовать или даже выживать Ковалева (кстати говоря, штаты не предусматривали должности его заместителя – это для меня на время Красавченко и Батурин собирались ее создать.
А между тем Сергей Адамович как раз в это время делал все самое важное и самое лучшее в своей жизни (по моему мнению), в чем его никто не мог бы заменить. После первых же варварских бомбардировок Грозного в начале танковых прорывов к центру города он тут же поехал в столицу Чечни, прятался со всеми в подвалах президентского дворца и в первую очередь благодаря ему чеченцы в течение всей первой войны понимали, что в войне на их земле виноват не русский народ, а кремлевские бандиты. Чеченцы в то время спасали сотни несчастных необученных русских мальчишек, которых «на авось» послали воевать по приказу авантюристов или, как считал, генерал Рохлин – московской мафии. Конечно, и многие другие старались сделать все, что могли. Мощных демократических организаций уже не было, но еще были не до конца задавленные, не с потрохами купленные СМИ, и голос Ковалева как официального лица (не возразишь) звучал в те два года чище и сильнее, чем когда бы то ни было. Я впервые пожалел, что отказался когда-то, как он, баллотироваться в Верховный Совет СССР. А потому и не получил таких, как появились у Ковалева, возможностей. Впрочем, для этого пришлось бы сотрудничать с Гайдаром, Ельциным и быть соучастником начала чеченской войны…41
