Во, значит, какая обо мне слава витает… Даже забавно. А ведь отражается она от самоуправства и наглости моих нахрапистых оперов, не более того. Надо приструнить негодяев, ох как надо… Или не надо? Чего отступать при бегстве врага из окопов?
Ну, и о деле. Мишу я выгородил, но что с того? Использовали меня по благости натуры и души моей голубиной и отделались лестной мимикой в выражении благодарности?
– Ты сколько с этого фильма спер? – положив трубку, спросил я Мишу, нахмурившись сурово.
– Да ты что?! Там один минус! – замахал он руками.
– Миша… – понизил я голос и прищурился недобро. – Не надо врать. Опасно.
– Ну, сто тысяч…
– Опять врешь. Но ладно. Завтра – здесь же. Делить числа на цифру два умеешь?
– И… у меня нет проблем?
– Обещаю это тебе как творческий человек творческому человеку.
– Я думаю, Ольга в тебе не ошиблась, – закрывая дверь, прокомментировал он трагическим голосом и горестно наклонил голову, отчего-то напомнив мне бессмертный образ своего знаменитого папы, актера на все времена.
Я встал из-за стола. До совещания у Филинова оставались считаные минуты, но от совещания я решил отмежеваться, отправив на него заместителя – все равно пустое молотилово языками, ритуал во имя служебной дисциплины, подобный строевому утреннику, сверки рядов, ибо в делах – ничего существенного, одна текучка, сверху никаких тревожных указаний, блаженный застой. Самое время отправиться домой, приготовиться к визиту гостей, праздно и весело проведя вечер.
И вечер под чан узбекского плова на жире из курдюка, печеном чесноке и сладком горохе, перемешанном с отборным рисом, удался на славу.
Писатель, оказывается, был мне известен, читал я его книжки, проникнутые не наносным знанием милицейской профессии и умело приправленные неуемной фантазией построителя захватывающих сюжетов.
Этому парню можно было позавидовать. Он зарабатывал приличные честные деньги на своих опусах, носил полковничьи милицейские погоны и заведовал какой-то кафедрой при юридическом институте, являясь личностью неприкосновенной, авторитетной и неподвластной никаким кадровым сумятицам, тем более талантом его гордилось все руководство МВД. Он кропотливо, изящно и целеустремленно завоевал себе глубокую теплую нишу в солярии карательной системы, гарантированный пропуск в который не имели даже многозвездные генералы, включая всех предыдущих и нынешнего министра.
Писателя, кстати, отличало еврейское происхождение, а потому – ловкий и гибкий ум.
Когда же в застольной беседе я деликатно заметил, что, описывая некоторые оперативные мероприятия госбезопасности, он грешит неточностями, гость, облизывая вилку, парировал, что в упомянутой структуре не служил, хотя и стремился туда, но не взяли, дескать, из-за национальной принадлежности. А потому пошел в милицейский профсоюз и одновременно в детективную литературу, решив, что каждый второй еврей – это потенциальный русский писатель, а его национальным признаком милиция исключительным образом облагораживается.
Отказать ему в чувстве юмора было и сложно, и несправедливо.
Его визави – шеф полиции Ростова Федор Сергеевич Коромыслов, улыбчивый полноватый крепыш с крепкой лысиной и монголоидными раскосыми глазами – был простоват, непритязателен, добродушен, но я не очень-то обнадеживался его образом своего в доску парня, зная, что путь в генерал-лейтенанты он начинал деревенским участковым, воевал в Афганистане, прошел многие тернии, и воры в законе, по официальному предписанию навещавшие его кабинет, наводили благодаря его наставлениям жесточайший порядок в своих кодлах и ослушаться его не смели по определению.
Кроме того, он не брал! Впрямую, по крайней мере. Да, он служил в милиции всю жизнь, он знал всю подноготную тайных сторон полицейской черной экономики и, может, косвенно пользовался ее благами, но он не брал! Наше внутреннее милицейское радио, вещавшее из разнообразных источников, создавало именно такую картину, и в ее истинность приходилось пусть нехотя, но верить.
Не отличаясь ни образованием, ни кругозором, совершенный примат от прошлых лозунгов коммунистического наследия, он с упорством, как машина, настроенная на косьбу, выстригал на корню преступность, пропуская мимо ушей все несущиеся от нее посулы, завлекательные предложения и лесть. Идя, естественно, на редкие компромиссы, продиктованные сверху и тормозившие его напор.
Все это подтвердилось, пусть косвенно, в течение нашей застольной беседы, равно как и мотив его этакой безупречной профессиональной цельности. Им руководила не жажда денег и даже не устремление к власти, а необходимость самоутверждения и почивания на этом выстраданном самоутверждении провинциального паренька, добившегося генеральских погон, выгрызшего их из бетонных стен безжалостной и безнадежной действительности.
