Отдельное напутствие им было оставлено лично для Решетова, жаждавшего отныне, как гласили слухи, непременного физического устранения некогда возлюбленного нукера, не сподобившегося безропотно положить забубенную головенку на плаху в благодарность за никчемные уже погоны и килограммы переваренной калорийной белужьей икры, сгинувшей в канализации.
Что было бы со мной, сподобься я в свое время принять участие в азартных играх упомянутых персонажей? Ведь как чувствовал…
Но хоть и я, и Филинов ютились в сторонке от злодеяний верховного милицейского режима, однако являлись, как ни крути, ставленниками сверженного идола, а потому дальнейшими своими жизненными перспективами нам пришлось озаботиться всерьез и огорчительно. Тем более мой якобы дядя вице-премьер тоже с треском обвалился со своего поста и готовился к должности посла в какой-то занюханной банановой державе.
С каждым часом мы едва ли ни физически чувствовали растущее вокруг нас неприятие и боязливое отчуждение, как возле чумных крыс.
Менялись люди в министерстве, в Администрации, в Думе, вылущиваемые в соответствии с выверенными схемами кадровых кроссвордов, и над нами ощутимо и холодно начинал довлеть вакуум.
Я нутром ощущал, что пришедшая власть устоится надолго, сконцентрируется плотно и ляпов в стратегических должностных назначениях не допустит категорически.
На смену старой, расхлябанной, зажиревшей и пропитой чиновничьей своре ровными скромными рядами шли дисциплинированные, голодные и беспородные псы, твердо устремленные на цель должности, с ухом, вывернутым на рык вожака, беспощадные к чужакам.
Начали подрезаться языки телевизионных вольнодумцев, заосторожничала пресса, и во мне зарождалось подозрение: уж не ждет ли нас диктатура? Заикающихся о ней осмеивали, но я, памятуя о революции, смявшей многовековую христианскую мораль, и о последующем перевороте, отправившем на помойку мораль коммунистическую, ожидал всякого. Ибо существовала закономерность: перед сменой общественного строя в России, как перед бурей, непременно случается штиль долгого народного послушания и восторга перед твердой властью.
Филинов метался по инстанциям в поисках поддержки, откровенно завидуя пригревшемуся в мэрии Сливкину, некогда им сожранному, то и дело вызывая меня посоветоваться и пролить гневные слезы в лацкан моего пиджака.
Штатные астрологи из его кабинета не вылезали, давая прогнозы умеренно-оптимистичные, но лица их при выходе из приемной выглядели озабоченными, ибо крах нынешнего шефа, обеспечивающего их довольствием, удостоверениями и социальной защитой, ничего сладкого им не сулил. Тут уж и без эзотерических закавык все вычислялось с предельной и безыскусной простотой.
В довесок грянул подковерный межведомственный скандальчик с участием моих орлов из отдела по незаконному обороту оружия, задержавших отставника ГРУ, возившего контрабандой пистолеты из Финляндии. При «приеме» он оказал сопротивление и был нещадно бит, угодив в больницу со сломанной челюстью и вывихнутым запястьем. А когда половина партии изъятых новеньких «глоков» и «кольтов» разошлась по своим ребятам, а прокурор возбудил уголовное дело, оказалось, что за махинацией со стволами стоит оперативное мероприятие родимой разведки.
Дело свернули, но слухи о сломанной челюсти и допросе доблестного офицера с применением противогаза и наручников дошли до высших инстанций, и нам выписали по первое число отборных люлей, сопровождаемых ужасающими матюгами.
После этого инцидента, как назло, грянул другой: опера из бандитского отдела, обсчитанные при покупке закуси в каком-то ларьке, схлестнулись с продавцами, устроили показательную устрашающую стрельбу, и в итоге подпалили сигнальным патроном из какой-то специфической стрелялки торговую точку, сгоревшую дотла со всеми продуктами первой необходимости.
Не успели мы отписаться, как последовала жалоба на Баранова, отметелившего по пьяному делу двух придравшихся к нему гаишников.
А после один из тыловиков, отдыхавший в Италии, умудрился посеять там свою служебную ксиву, неведомым чудом перемещенную сначала в местную полицию, потом в российское посольство, затем в наш МИД, а уж после в МВД, где рассвирепевший заместитель министра, вызвавший Филинова, орал на него битый час и махал кулаком перед носом. Свою выволочку, посверкивая лысиной и стеклами очков, он закончил так:
– С вашей махновщиной мы закончим буквально на днях. Прощайте.
После этой отповеди Филинов упросил меня вместе с ним съездить к Олейникову. За советом и поддержкой.
Как предыдущий, так и нынешний президенты относились к испытанному генералу госбезопасности с уважением непреклонным, в конторе он сидел крепко, как шуруп в дубовой доске, новый директор ему всячески покровительствовал, а потому затея моего шефа с визитом на Лубянку и мне представилась нелишней. Кроме того, Вова Филинов меня вполне устраивал в качестве либерального и отзывчивого начальника, да и для себя лично я не находил никаких существенных опор, кроме заместителя директора ФСБ, почитавшего меня прошлым боевым товарищем и нынешним соратником.
