Мужчина улыбнулся и погладил станок рукой. За двадцать лет, что минуло со времён училища, техника поменялась мало, а некоторые автоматы остались такими же доисторическими и простыми в обращении. Кнопка «Пуск», кнопка «Стоп», ручки регулирования резца, – вот, пожалуй, и вся основа. День-другой, и Миша восстановит в памяти знания, кое-что подучит, кое-что повторит, и прощай. Прощай холодная улица, совковая лопата и чилижная метла! Начинается новая жизнь, жизнь в тепле и уюте, а про старое лучше забыть. Раз и навсегда.
Пытаясь покончить с прошлым, бывший дворник даже переезжал втихую. Чтобы дружки-собутыльники не узнали новое место жительства, он занял у Павла Андреевича денег, нанял грузчиков и ранним утром, пока город нежился в дрёме, перевёз вещи к общежитию. Вещей было немного: одежду и прочую мелочь Миша перетащил заранее.
Комнату мужчине выдали отличную. Чистую, с приятными голубыми обоями, маленьким телевизором и удобной односпальной кроватью. Размерами комната походила больше на клетку, но зато был маленький закуток, заменяющий кухню, где стояли газовая плита и обеденный стол. Места опять же оказалось мало, но о таких комфортных условиях Миша и не мечтал. Общежитие представлялось ему ободранной и обшарпанной забегаловкой, где обитают завсегдатаи дна общества, а не нормальные люди. На деле же всё оказалось по-другому. Старую общагу выкупила компания, сами же работники сделали ремонт и постепенно заселяли пять жилых этажей. Повезло и Мише.
Ближе к восьми в цехе зашумели. Пришли ребята, познакомились, выпили чаю с пряниками, старший объяснил план на сегодня, и неторопясь все разошлись по местам. К половине девятого работа закипела, столы и стулья один за одним отправлялись в лакокрасочный цех, и Миша старался не отставать от других. Поначалу удавалось со скрипом, лоб покрывался испариной от усердия, но к обеду мужчина приноровился и вошёл в общий ритм.
В напарники Мише достался опытный и весёлый мастер Антон. Обладатель зычного баса, знаток миллиона шуток и анекдотов имел прозвище «Золотые руки», причём оправдывал его на все сто процентов. Какую бы деталь он ни изготавливал, получалась она ладной и точной, как на чертеже. С Мишей Антон по секрету поделился, что давно должен был стать старшим, но «Петрович не ставит, потому что ржу много». Но работал Антон сильно, норму в полдня укладывал, а потом другим помогал, за это и уважали его ребята.
После смены мылись в душе. Смывали пот, пыль и стружку горячими струями, а после снова пили чай, курили в форточку и смеялись. Конфликтов и повышенного тона Миша не заметил. В цехе царили мир и дружба.
Вечером мужчина приготовил себе ужин, втиснулся за столик, поел и улегся смотреть телевизор. Хотелось налить рюмашку, снять стресс, но Миша понимал, что это шаг назад, туда, в дворницкую жизнь. В холод и мороз, в непросыхающие пьянки. Крепясь, он заливал желание горячим чаем, бегал на кухню курить и пытался вникнуть, что говорит ящик. Последний раз мужчина смотрел телевизор лет пять назад, и с той поры не видел ни одного фильма и ни одной передачи. За пятилетку ТВ шагнуло на серьёзный уровень, и Миша с интересом любовался на западные клипы, в которых танцевали полуобнажённые девушки и читали стихи бандитского вида парни. На другом канале показывали фильм о мошенниках, взламывающих через интернет целые банки, – ничего подобного мужчина не видел никогда: чтобы вот так в открытую, по телевизору – и такое…
Постепенно всё налаживалось. Пятидневная рабочая неделя сменялась двумя выходными, которые Миша проводил за книгами, обнаружив, что не только телевидение, но и литература изменилась до неузнаваемости, приобрела многое от Америки и Европы и утратила начисто русские корни. С упоением мужчина читал о похождениях футбольных фанатов в Шотландии, о драках, которые они устраивали между враждующими группировками у стадионов и в барах, причём дрались до упоения, отстаивая интересы любимого клуба; блуждал по чужим галактикам и воевал с иноземными монстрами и пришельцами, стреляя и прячась в катакомбах, заброшенных шахтах и московском метро; переживал психологические драмы, литрами пил чай и обильно потел, борясь с желанием выпить.
Когда срок алкогольного воздержания достиг двух недель, Миша начал ощущать, что болезнь отпускает. Перестали трястись руки, голова по утрам не болела, да и вообще не болела, а в зеркале впервые за несколько лет мужчина заметил не побитого жизнью ханурика, а вполне пристойного грустного человека, пусть и обросшего щетиной, но довольно симпатичного. Конечно, годы возлияний дали своё: опухшее лицо, мешки под глазами и разбитый гастритом желудок, но выглядел Миша ещё крепко, хотя недавно отпраздновал сороковник.
