– Люди и там воевать станут. Тем более, если они перемешаны: разных рас и национальностей. Поспорят о религии, об исламе и христианстве, или у них будут общая марсианская религия и марсианское гражданство? Вряд ли. Мы поселены на планете Земля, Марс непригоден для жизни… Давай-ка закругляться, разбужу рано, ехать за город, а автобус ходит редко.
Я послушался и лёг, однако уснуть удалось не сразу. Представил себя жителем Марса, в скафандре с кислородными баллонами за спиной, неуклюжим и хрупким, чужеродным элементом, коим я являюсь для москвичей. Задумался, а смог бы я там остаться и не сойти с ума от красных пейзажей и другой гравитации. Нет, наверное, я не тот, кто должен войти в историю, как первый марсианин. Я зависим от Земли, я здесь рождён, я дышу грязным воздухом и выбросами машин, не вижу смысла в своём существовании, но все-таки люблю Россию и Новый Уральск, чтобы собрать пожитки и срулить в неизвестность. Наверное, я слишком осторожен и труслив, хотя однажды не побоялся в одних джинсах, футболке и летних сандалиях сесть на плацкарт и приехать с пятью тысячами рублей в столицу. Половину из них отдал за койко-место в квартире в Ивантеевке, остальные потратились на дорогу до Москвы и метро. Друзья помогли в поисках работы, я устроился в лизинговую компанию помощником менеджера, голодал, оброс долгами и кредитами, но выбрался и прижился. Каждый день думаю о родных, грозясь уехать, однако дни летят, а я в столице: накапливаю трудовой стаж и мечтаю о позиции старшего менеджера или руководителя отдела.
Отец разбудил в пять. Стянул одеяло, унес в спальню, чтобы я не надумал спать дальше, отворил окно и ушёл готовиться. Я быстро умылся, решил не тратить время на бритьё, помог папе со сборами, и в половине шестого мы спешили на автовокзал. Одетые в утеплённые штаны и камуфляжные куртки, с рюкзаками и большими ружейными чехлами, мы напоминали группу омоновцев, едущих на задание. Разве что масок на лицах не хватало.
В автобусе я полчаса подремал, а когда водитель привез двух охотников на конечную остановку, и мы вышли на мороз, стало внезапно холодно. Хлебнув чая из термоса и перекурив, я ощутил прилив сил и взбодрился.
Мы переобулись в снегоступы и направились в сторону леса. Солнце поднималось из-за горизонта, окрашивая деревья в красный и оранжевый цвета, вспомнился вчерашний разговор о Марсе. Снег блестел синевой, сугробы были похожи на горы Килиманджаро и красовались чистотой, каждая снежинка словно кристалл. По мере углубления уши окутывала тишина, и лишь наши шаги нарушали её. А если остановиться, замереть на месте, можно услышать лёгкое дуновение ветра, ощутить его прикосновение: лицом, ресницами, губами. Лес тоже чувствовал ветер, макушки деревьев покачивались и будто напевали песню: «Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш», и по мере приближения мы слышали её отчетливее, а скоро тишина отступила. Лес жил и звучал.
Отец бывал в этих краях множество раз и шёл вперёд уверенной походкой. Снегоступы легко скользили по снегу, ноги не проваливались, за час мы одолели несколько километров и следов человека не замечали. Только ровный и белый снег.
Когда мы пробрались в глубину леса, отец замедлился, приложил палец к губам и показал на странный сугроб между соснами. Не понимая, я пожал плечами, а папа изобразил медведя, подняв руки вверх и согнув ладони наподобие когтей. Мы обогнули берлогу стороной, сделав приличный круг, и выбрались на широкую равнину, разделяющую лес.
– Не думал, что у нас водятся медведи, – сказал я.
– Они всегда водились, пока отстреливать не начали. А как спохватились, то и медведей не осталось. Заповедники открыли, запреты поставили, можно срок получить, но браконьеров не пугает: деньги дороже свой шкуры. Одного недавно поймали, в багажнике чего только нет, по ящику передавали в местных новостях, вроде показательной порки, а им хоть бы хны. Бегают, стреляют.
– Нам получается тоже нельзя?
– Почему это! У меня лицензия, и медведей и лосей я не трогаю. Мы охотимся на лису, а если удача отвернётся, попробуем птицу добыть.
– Слушай, а какое самое красивое место в Оренбуржье? – спросил я.
– Никогда не задумывался. – Отец поправил шапку. – Столько лет здесь живу, и такой вопрос… Хм… За Кувандыком есть замечательное место – хребет Шайтантау. Это не совсем Оренбуржье, это и Башкирские земли, от Уфы километров триста ехать. Рядом с рекой Казанбулак у Феликса живёт друг в деревне Идельбаково, он и водил нас смотреть хребет. Красотища неописуемая! Леса, степи, горы, воздух так чист, что голова кружится. А горы! Полкилометра в высоту, тянутся до горизонта. Кстати, Шайтантау переводится с башкирского языка, как «Чертова гора». Местные считали, что перепады температур и сильные ветра – козни нечистой силы, вот и нарекли. Хотя у меня лично Шайтантау ассоциируется почему-то с медведем.
Папа засмеялся и замолчал, вернувшись в раздумья. Я потянул его за рукав и остановил.
