Юлия сильно укусила его в плечо, отчаянно рванулась и сумела-таки вырваться. Она даже не отступила от него ни на шаг, стояла почти вплотную — растрепанная, в полураспахнутом халате, с черными мрачными глазами — и улыбалась. Это была очень надменная и очень злая улыбка.
— Предусмотрел, значит, — сказала она чужим голосом, брезгливо разглядывая Виктора. — Ну-ну. Предусмотрительный… Не будет, значит, ребенка… А тогда зачем вообще все это?..
— То есть как… — Виктор никак не мог прийти в себя и все думал только о том, как опять обнять ее и закрыть ей рот своими губами, чтобы не было всяких лишних слов, на которые что-то отвечать нужно. Не в том он сейчас состоянии, чтобы вести осмысленный диалог. — Ты что — обиделась? Ну да, не очень романтично… Многие женщины не хотят детей… Тем более — вот так, случайно… Я просто подумал, что ты беспокоишься. А, черт! Юлия! Что происходит?
Она стояла перед ним с неподвижным лицом, запахивала халат, туго завязывала пояс и, похоже, думала уже совершенно о чем-то другом, о чем-то далеком и никак с ним, Виктором, не связанном. Потом повернулась и пошла к столу, принялась искать что-то в ящиках, уже совершенно не обращая на Виктора внимания, вообще будто не замечая его, будто забыв о нем…
— Юлия, — растерянно позвал он. — Ты на меня сердишься? Я тебя чем-то обидел?
Она обернулась, скользнула по нему отсутствующим взглядом, задвинула один ящик стола, выдвинула другой и снова принялась что-то искать.
— Ты иди, — наконец равнодушносказала она, не отрываясь от своего жутко важного занятия. — Ты иди себе, пока трамваи ходят. Может, не все еще спать легли — найдешь кого-нибудь.
— Не уйду. — Виктор опять шагнул к ней, лихорадочно придумывая способ, как все исправить. Знать бы еще, почему все так неудачно получилось… — Юлия, ты не можешь вот так со мной… То есть ты должна была знать, как я к тебе отношусь…
— И как же ты ко мне относишься? — Она смотрела на него так, будто спросила что-нибудь вроде «который час».
— А ты не догадываешься? — Виктор вдруг почувствовал себя так, будто его спросили, который час, а он у себя часов не обнаружил.
— Догадываюсь. — Юлия вздохнула, помолчала и нетерпеливо сказала: — Ты все-таки уходи, наконец. Я спать хочу, а мне еще много сделать надо.
И он ушел. Злой, раздраженный, обиженный, абсолютно ничего не понимая и клятвенно пообещав себе больше никогда, никогда, никогда не только не подходить к этой Юлии ближе чем на сто метров, но даже и не смотреть в ее сторону, даже и имени ее не упоминать. И очень хорошо, что осталось всего несколько дней до конца этого плавания. У него еще почти целый месяц свободный, и в Москве он найдет кого-нибудь получше. Какую-нибудь жизнерадостную дурочку, не обремененную пуританским воспитанием. Хорошо бы, если бы веселая дурочка оказалась полненькой блондинкой с короткой стрижкой.
Виктор полночи проворочался без сна, старательно представляя распущенную блондинку с короткими кудряшками вокруг ярко намазанной порочной мордашки. А когда он наконец заснул, то сразу увидел сон: Юлия накрывала на стол в какой-то большой, совершенно не знакомой Виктору кухне, двигаясь бесшумно и стремительно, как ящерка, а за столом на высоком табурете очень тихо сидела очень маленькая девочка — черноволосая, черноглазая, с чопорно сжатыми розовыми губками и пристальным, серьезным, немножко мрачноватым взглядом.
Ах, мама Нина, знала бы ты, до какой степени беспочвенны твои надежды на этот дурацкий круиз… Впрочем, лучше бы тебе этого не знать. Страшно представить, что было бы с мамой Ниной, если бы она узнала об этой безобразной, непристойной, грязной, оскорбительной, унизительной… в общем, об этой поганой сцене. Тут уж мокрым полотенцем не обошлось бы.
Юлия часа два валялась в темноте, стараясь уснуть, и все больше злилась, вспоминая новые подробности вечера. Это надо же было так растеряться! Давным-давно ясно было, к чему дело идет. Да этот Виктор, честно говоря, и не скрывал своих намерений. Намерения! И слово-то какое противное. Впрочем, дело не в словах, не в намерениях Виктора и даже не в самом Викторе. Дело в ней самой. Могла бы давно и очень решительно задушить в зародыше даже саму его мысль о всяких там намерениях. И не надо делать вид, что можно было рассчитывать на что-то другое. На что-нибудь нормальное. Человеческое. Красивое…