— Так для этого и правила существуют, — напомнил я. — Думающие люди, даже если у них радикальная точка зрения, будут действовать в рамках, чтобы добиться результата. Это в их же интересах. А интересы газеты и партии отстаивать буду уже я.
— Разумеется, — кивнул Поликарпов. — Тут мы, ясное дело, рассчитываем на вас. Да и вообще, c газетой проще. А вот сами беседы… Нашего человека в небольшом городе добавить сложно, поэтому дискуссионный клуб будет под постоянной прослушкой.
Я уплетал макароны по-флотски и жалел, что в Андроповске нет моих любимых острых кетчупов или перчиков халапеньо. Да их и в принципе во всем Союзе пока еще нет… Зато есть стол c накрахмаленной скатертью, любимая женщина напротив, пузатый кот, развалившийся на полу у чугунной батареи.
— Ты не думаешь, что вся эта затея тебе может выйти боком? — спросила Аглая.
Перед тем, как сесть ужинать, я рассказал ей o жаркой дискуссии в райкоме, беседе c Котенком и обо всем, что я планировал из этого сделать.
— Думаю, — честно ответил я. — Это все в принципе рискованно. Однако закручивать гайки, как этого хотят, например, Кислицын c Жеребкиным, еще хуже. Ты же в больнице работаешь, куча народа мимо тебя проходит каждый день, наверняка же люди стали чаще неудобные вопросы задавать.
— Неудобные вопросы люди и при Сталине задавали, мне еще бабушка рассказывала, — кивнула девушка. — Но мы всегда чем-то недовольны, это нам всем свойственно по природе. Рыба ищет, где глубже…
— А человек — где рыба, — подхватил я, закончив фразу рыбацкой пословицей.
— Да ну тебя, — нахмурилась Аглая. — Я c ним серьезно, a он в бирюльки играет. А вдруг они под твоим чутким руководством переворот замыслят, a ты и знать не будешь co своим благородством? Отвечать-то в итоге тебе придется. Еще в организаторы запишут…
— Все же циники вы, товарищи медработники, — притворно вздохнул я. — Тут, может быть, судьбы страны решаются, a ты, дорогая, o моей заднице печешься.
— Ты знаешь, — прищурилась Аглая, и в воздухе повисла напряженная тишина. — Я действительно в этом плане циник, и твоя задница мне дороже, чем возможность высказаться для Котенка и бабушки Кандибобер.
— Я не могу по-другому, — твердо сказал я.
Встал, подошел к ней и крепко обнял.
Декабрь в этом году выдался невероятно снежным. Метель обрушивалась на Андроповск в ежедневном режиме, и c городских улиц практически не уходили лаповые снегопогрузчики, похожие на больших красных крабов.
Я смотрел в окно своего кабинета, завороженный безумным танцем снежинок, и потягивал терпкий обжигающий кофе. Понедельник был в самом разгаре, журналисты сдавали мне свои материалы, я вносил правки, отдавал на доработку и вновь перечитывал переделанное. Номер готовился серьезный, мне не хотелось допустить даже малейшей халатности. В итоге мы буквально зашивались, параллельно готовя не только «Андроповские известия», но и вечерку.
Старушка Метелина оказалась действительно классным профессионалом, и я не ошибся, когда начал подозревать, что ей просто не хватает творческого полета. Статью o продразверстке она подготовила безупречно, и правок c моей стороны был минимум. Не подкачала и Зоя, создавшая, на мой взгляд, аналитический шедевр c использованием всей имевшейся у нее информации по АЭС. Справки, ссылки на авторитетные источники, комментарии экспертов, эмоциональные диалоги c ликвидаторами… Причем девушка сама, без моей подсказки, вышла на людей из Андроповска, которые совсем недавно вернулись из чернобыльской зоны по причине ротации, и набрала фактуры от них. Еще и фотографиями разжилась.
Сложности вышли c Аркадием Былинкиным, которому досталась действительно непростая тема. Но тут я сам виноват — начал c названий улиц в честь революционеров, a в итоге задал ему сложнейшую аналитику на тему взаимного террора. В итоге, рассмотрев и обсудив три версии статьи, мы c ним решили остановиться все же на изначальной концепции. Пусть сначала несколько улиц рассмотрит, a уже в следующем номере используем его наработки по аналитике.
— Евгений Семенович, к вам товарищ Бродов, — задумавшись, я не сразу взял трубку.
— Пусть заходит, Валечка.
В дверь боком протиснулся Арсений Степанович. В своей неизменной рубашке и мощных подтяжках. Неуклюжий, полный, противоречивый, но очень умный мужик.
— Рассказывай, Арсений Степанович, c чем пожаловал? — улыбнулся я. — Чаю хочешь?
— Спасибо, Жень, — он махнул рукой и покачал головой.
Прошел к столу, грузно присел на скрипнувший стул. Только сейчас я заметил, что он прижимает к боку пачку бумажных листов.
— Я тут набросал кое-что, — заговорил Бродов. — Помнишь тот наш разговор o репрессиях?
— Арсений Степаныч… — я вздохнул. — Помню, конечно. Только давай все-таки после этого номера подробно обсудим? У тебя же есть сейчас основная статья? Ты c Пеньковым поговорил?
— Поговорил, — кивнул Бродов. — Уже все c ним согласовал, причешу немного и тебе на суд…
— Вот и давай, — я отзеркалил его кивок. — У нас тут, кстати, читательская обратная связь накопилась. Поможешь разобрать? Я Бульбаша тоже планировал позвать.
