— Они постоянно играли в дартс. — Он показал на огромную мишень в глубине зала. — Даже соревнования проводили, и все такое. Болтали, смеялись, что-то обсуждали. Пили и дурачились, короче, как большинство других парней. Здесь они могли расслабиться без жен. Это место для парней.
— А о чем они говорили?
— О машинах, о женщинах, про футбол еще. И о работе — если происходило что-то особенное. И о женщинах — я сказал?
— А случалось, что они ссорились?
— Ну да, но ничего серьезного. Я хочу сказать, расставались они всегда по-дружески.
— А вы их знали по именам?
— Ну да, если считать Примуса, Педро и Графа именами. Я понятия не имел, как их звали на самом деле. Кроме Арвесена, самого молодого из них. Ника Арвесена.
— А кто такой Граф?
— Художник, график. Делал плакаты, рекламные материалы для пивоварни, кстати, очень неплохие. Я не знаю, как его на самом деле зовут.
— А мог ли кто-то из них прирезать Эйнарссона?
— Нет, да что вы! Это наверняка сделал кто-то чужой. Ведь они все были друзья.
— А они знали Майю Дурбан?
— Ее все знали. А вы нет?
Инспектор пропустил вопрос мимо ушей.
— В тот вечер, когда убили Дурбан, у вас ведь было шумновато, правда?
— Точно. И если я этот вечер помню, то только из-за ваших мигалок. Обычно это не проблема. Но в таких случаях это как бы всех касается.
— А скандал начался до или после того, как вы увидели наши патрульные машины?
— Ой, надо подумать. — Он жевал арахис и облизывал губы. — До того, по-моему.
— А вы знаете, из-за чего?
— Да по пьянке, из-за чего ж еще? Педро выпил больше, чем следует. Мне даже пришлось звонить Майе, хотя я терпеть не могу это делать. Я считаю, что это для меня дело чести — убирать все самому, но в тот вечер не получилось. Он совсем с катушек слетел, я не врач, конечно, но мне кажется, это было очень похоже на белую горячку.
— А он вообще шумный был?
— Немного возбужденный, это точно. Но он не один такой был. Они часто разговаривали слишком громко. Примус-то на самом деле был одним из самых спокойных, иногда, правда, мог вскипеть из-за чего-то, знаете, как маленькие землетрясения в Сан-Франциско, когда стаканы в барах начинают звенеть. А так — нет. И он часто приезжал сюда на машине, тогда вообще пил колу или «Seven Up». А когда у них были соревнования, он вел счет и все записывал.
— И наши люди замели Педро?
— Ага. Но потом я узнал, что они передумали.
— За него Эйнарссон заступился.
— Ничего себе! Разве такое возможно?
— Ну, ничто человеческое нам не чуждо. Знаете, ничего нет лучше простых человеческих контактов. Нам их явно недостает. А вы никаких слов не разобрали? В этом шуме?
— Конечно, разобрал, потому что не услышал бы только глухой. «Чертовы бабы» и все в таком роде.
— То есть что-то, связанное с женщинами?
— Да вряд ли. Выпил лишнего и стал орать. Знаете, у кого чего болит… Насколько я знаю, он был женат, но брак его не был особо счастливым, разве не из-за этого они все сюда таскались, как по-вашему? — Он вытащил зубочистку из бочонка на барной стойке и принялся чистить и без того чистые ногти. — А вы думаете, эти два убийства как-то друг с другом связаны?
— Понятия не имею, — признался Сейер. — Но не могу удержаться, чтобы не спросить, если уж я здесь сижу. Смотрю в окно на улицу и фактически вижу дом, где она жила. Или почти вижу.
— Понимаю, о чем вы. Кстати, прелестная женщина. И выглядела так, как и подобает женщине.
— А она сюда часто захаживала?
— Нет. У нее были более благородные привычки. Она могла лишь изредка сюда заскочить, только чтобы опрокинуть рюмку коньяка, очень быстро, и тут же выскочить. Я думаю, у нее было мало свободного времени. Очень активная дамочка, шустрая такая.
— Парни, что ходили сюда, наверняка об этом говорили.
— Слухи про это убийство здесь в зале были — как коровья лепешка. Они все, как мухи, вились над ней — неделями. Люди все одинаковы.
Сейер соскользнул с табуретки.
— И теперь они больше не приходят?
— Да нет, заходят, но редко и уже не так, как раньше. Приходят все поодиночке. Выпьют по два пол-литра и уходят. Извините, — спохватился он, — я, наверное, должен был предложить вам выпить?
— Как-нибудь в другой раз. Может, как-нибудь зайду и тоже возьму пол-литра. А вы вкусно готовите?
— Заходите вечерком, попробуйте шницель Кордон-блю.
Сейер вышел за дверь и замер — яркий дневной свет ослепил его. Повар шел за ним.
— Полиция к нам приходила — после того, как умерла Дурбан. Эдакий английский денди с усами колечками вверх.
— Карлсен, — улыбнулся Сейер. — Он из Хокксунна.
— Ну, тогда ладно.
— А вы не обратили внимания, из них в тот вечер никто никуда не отлучался?
— Ну, конечно, — ухмыльнулся повар. — Я ждал этого вопроса. Но теперь уже не вспомню. Они часто приходили, уходили, да к тому же полгода прошло. Иногда они заходили в «Семерку», потом возвращались, случалось, они ели в «Пекине» и пили в основном там. Эйнарссону могло стукнуть в голову поехать за «Эгебертс»,[13] я его не продаю. Но что касается конкретно того вечера, я не помню. Надеюсь, вы не в претензии.
— Спасибо, что поговорили со мной. Все равно было приятно познакомиться.
