Я раздвинул тяжелые красные шторы, и передо мной раскинулся чудный пейзаж: огромное городское кладбище. Ряды аккуратненьких надгробий уходили в ночь, охраняемые унылыми ясенями и лиственницами. Желтые фонари, развешанные через равные промежутки между деревьями, заливали сцену скорбным светом. По дорожкам кладбища блуждали несколько сутулых и одиноких личностей, и ветер доносил их вздохи до самых окон отеля.
Я задернул занавески.
– Да-а… Признаться, не особо воодушевляет.
– Воодушевляет? Да это самое жуткое место, в каком я когда-либо бывал!
– Ну, а ты чего ждал? Ты же британец. Натурально, тебе дали самый гнусный номер с окнами на кладбище.
Парень сидел за массивным столом, проглядывая какие-то бумаги, которые он достал из небольшого коричневого конверта. Он рассеянно ответил:
– Раз я британец, мне должны были предоставить самый лучший номер!
– Ты шутишь? После того, что Глэдстоун натворил в Праге? Они ничего не забыли, не думай!
На это он поднял голову:
– Это была война. Мы победили в честном бою. С минимальными потерями среди гражданского населения.
Я сейчас был Птолемеем. Я стоял у занавесок, сложив руки на груди, и, в свою очередь, смотрел на него исподлобья.
– Ты так думаешь? – насмешливо осведомился я. – Расскажи это жителям пригородов! Там до сих пор есть пустыри на месте сгоревших кварталов.
– Тебе-то откуда знать?
– Как это – откуда? Я тут был или нет? И, между прочим, сражался на стороне чехов. А вот ты все, что тебе известно, знаешь только по книжкам, составленным после войны министерством пропаганды по указке Глэдстоуна. Так что не учи ученого,
На миг у него сделался такой вид, словно у него вот-вот снова начнется один из его старых припадков ярости. Но потом внутри него словно щелкнул переключатель, и парень вместо этого сделался холодным и равнодушным. Он снова уткнулся в свои бумаги, и лицо у него было каменное, как будто то, что я сказал, не имеет значения и не вызывает у него ничего, кроме скуки. Лучше бы уж разъярился, честно говоря.
– В Лондоне, – сказал он, словно говоря сам с собой, – кладбища располагаются за чертой города. Это куда гигиеничнее. У нас имеются специальные погребальные машины, которые увозят тела на кладбище. Это современная технология. А этот город живет в прошлом.
Я промолчал. Он был недостоин моей мудрости.
Около часа парень изучал свои бумаги при свете низенькой свечи, делая на полях какие-то пометки. Он не обращал внимания на меня, а я – на него, если не считать того, что время от времени пускал по комнате незаметный сквознячок, от которого пламя свечи противно трепыхалось. В половине одиннадцатого он позвонил вниз и на безупречном чешском заказал в номер блюдо жареной баранины и графин вина. Потом положил свою ручку и обернулся ко мне, пригладив волосы.
– Понял! – воскликнул я с кровати, на которой я вольготно расположился. – Теперь я знаю, кого ты мне напоминаешь! Это грызло меня всю неделю, с тех пор, как ты меня вызвал. Лавлейса! Ты точно так же теребишь свои волосы, как и он. Буквально ни на минуту не оставляешь их в покое.
– Я хочу поговорить о пражских големах, – сказал он.
– Должно быть, это все от тщеславия. Столько масла…
– Ты видел големов в действии. Что за волшебники их используют?
– В то же время это, на мой взгляд, говорит и о неуверенности в себе. Постоянная потребность охорашиваться…
– Их создавали только чешские волшебники? Мог ли британец изготовить голема?
– Вот Глэдстоун никогда не охорашивался, не теребил ни волосы, ни одежду. Он всегда держался очень спокойно.
Парень моргнул и впервые проявил интерес:
– А ты знал Глэдстоуна?
– Ну, «знал» – это сильно сказано. Так, видел издалека. Он обычно присутствовал во время сражений – стоял, опираясь на свой посох, и любовался на то, как его войска устраивают резню – и тут, в Праге, и по всей Европе… Как я уже сказал, он всегда держался спокойно. Наблюдал за всем, говорил мало. Зато, когда надо было действовать, каждое его движение было взвешенным и отточенным. Не то что нынешние суетливые волшебники.
– Что, в самом деле?
Видно было, что мальчишка весь обратился в слух. Нетрудно было угадать, кого он избрал себе образцом для подражания.
– Так ты восхищался им, – спросил он, – ну, на свой ядовитый, демонический лад?
– Нет. Конечно нет! Он был одним из худших. Когда он помер, по всей оккупированной Европе колокола трезвонили, как на праздник. Не стоит подражать ему, Натаниэль, уж поверь мне. К тому же, – я взбил повыше пыльную подушку, – в тебе и нет того, что надо, чтобы стать таким, как он.
У-у, как он ощетинился!
– Почему?
– Ты далеко не такая сволочь. А вот и твой ужин.
Стук в дверь возвестил о появлении слуги в черном костюме и пожилой горничной, которая принесла поднос с глубокими тарелками и охлажденное вино. Парень говорил с ними довольно вежливо, немного порасспрашивал их о расположении соседних улиц и дал на чай за труды. Все то время, что они были в номере, я оставался мышкой, уютно свернувшейся между подушек. Сохранял я этот облик и пока мой хозяин лопал. Наконец он бросил вилку на поднос, допил вино и встал.
