Четыре долгие минуты, чтобы вдыхать в себя жизнь полной грудью, впитывать ее всеми порами. Четыре долгие минуты, чтобы насладиться изменениями, которые произойдут в ней от ужаса. Четыре минуты, чтобы научиться умирать...
– Жеф, мне страшно!
– Именно этого я и добивался!
Она вновь вскочила, и снова я окриком заставил ее сесть.
– Что вы затеяли?
– Нечто достойное, на мой взгляд, твоих собственных затей!
– Почему вы опять бросили взгляд на часы, Жеф? Я хочу знать! Я требую, чтобы вы мне сказали! Я...
– Замолчи и давай немного сосредоточимся.
– Почему я должна это делать? Что все это значит? Немедленно объясните!
Большая стрелка часов показывала без двух минут девять... Две минуты!.. Нет, надо еще чуть-чуть подождать...
– Потерпи немного, скоро узнаешь.
– Вы издеваетесь надо мной! Вы сошли с ума!
– Нет, все гораздо проще: я принимаю все, ты понимаешь? Я все принимаю! Мои несчастья, твое убийство, твой обман!
Она вскричала:
– Мой обман?!
– Да, Эмма. Я принимаю и месье Гино вместе с его смазливой рожей хлыща.
В тот же момент она преобразилась, вновь превратившись в чистую, полную достоинства женщину, какой я ее поначалу считал.
– Господи, да это же недоразумение, Жеф! Почему вы сказали, что вам все известно?
Я почувствовал, как ледяной холод сдавил мне сердце. Взгляд Эммы обволакивал меня, и в нем я увидел истину. ИСТИНУ!
– Хоть ты и вообразил себе, что знаешь все, я тем не менее должна тебе сообщить: Эрве мой брат!
Я словно получил удар в солнечное сплетение, утратив способность воспринимать ее дальнейшие слова.
– Мы были оторваны друг от друга после моего замужества из-за Медины, который постарался создать вакуум вокруг меня. Эрве приехал на похороны Фернана. Он только что отслужил в армии, был неустроен.
– Твой брат, – как завороженный, повторял я жалобным голосом. Я обращал свою жалобу к небесам...
– Если быть точнее, мой сводный брат по матери. Ее вторым мужем стал человек по фамилии Гино. Может быть, вы хотите, чтобы я показала вам наши семейные документы? Могу принести, они где-то наверху.
Ноздри женщины раздувались, в глазах стояли слезы.
– Бедный мой Жеф! Каким же несчастным вы, должно быть, себя почувствовали, когда увидели меня в обществе Гино. А я никак не решалась вам о нем рассказать. Нам было так хорошо вдвоем, я боялась все испортить.
– Да уж, настолько хорошо, что ты уходила каждый вечер.
Я отчаянно цеплялся за последние оставшиеся у меня в руках факты. Мне необходимо было любой ценой убедить самого себя в ее виновности.
– Все молодые женщины рано или поздно испытывают искушение жизнью. Не избежала этого и я. Но люблю я только вас и лишь рядом с вами чувствую себя хорошо. А с сегодняшнего дня я больше никуда не буду уходить по вечерам, любовь моя, вот увидите...
– Эмма, – завопил я, – ради всего святого, беги скорее, здесь...
Едва раздался бой часов в холле, я подскочил, как последний трус. Смерть своей костлявой рукой уже стучалась в наш дом. Я слишком долго играл с ней и теперь не желал ее прихода.
Добежав до двери, я нашел в себе силы остановиться и обернуться. Эмма, ничего не понимая, смотрела мне вслед, сложив руки на столе.
– Эмма, Бога ради, скорее! Сейчас будет...
В это мгновение все исчезло в грохоте и огне.
Несколько дней я провел в клинике, несколько месяцев – в тюрьме. Из-за так называемого "покушения" у судей не поднялась рука упрятать меня за решетку по политическим мотивам на более продолжительный срок.
Выйдя на свободу после прекращения судебного дела, я пошел на кладбище, чтобы навестить ее. Эмму похоронили в земле, которая долгое время была пустырем, прежде чем ее присоединили к старому кладбищу. Могилы были в основном новые. Оставалось еще много свободного пространства, тут и там пролегали аллеи геометрически правильной формы.
Ее могила показалась мне гораздо меньше, чем другие. На памятнике были выгравированы две даты: рождения и смерти. Вторую дату определил для нее я. Черные буквы поблескивали, словно загадочные насекомые.
Я явился не для того, чтобы плакать или молиться. Мне было необходимо убедиться и до конца осознать, что Эммы больше нет.
Некоторое время я смотрел на белый камень с высеченными на нем черными буквами, после чего ушел с надеждой, что на свете еще остались люди, способные возненавидеть меня настолько, чтобы забрать то, что еще оставалось мне в жизни.
У меня остались лишь глаза, чтобы плакать.
Народная поговорка
Чтобы долго оплакивать нашу полную трагедий историю...
Шарль Пеги
Грегуару Лекло. С уважением
Ф.Д.
– Кстати, а какой у вас рост?
Я поднял глаза на помрежа, пытаясь проникнуть в тайный смысл его слов. Когда ты всего лишь статист, от подобных вопросов на засыпку частенько зависит, будет у тебя бифштекс на ужин или придется лечь спать на пустой желудок. Я решил схитрить и сделал вид, что пропустил вопрос мимо ушей в силу его крайней малозначительности.
