– Неужели ты полагал, что твоя подлость по отношению ко мне останется безнаказанной, что я прощу тебе все твои гнусности?! И ради такого ничтожества эта дура Мов пожертвовала собой, а теперь льет слезы в туманном Лондоне по поводу своих разбитых надежд!
Я уже не улавливал смысла произносимых ею слов. Мне было больно и плохо от одного вида ее горящих ненавистью глаз, от звуков чудовищного смеха.
Люсия направилась к туалетному столику, вытащила из ящика револьвер и швырнула его передо мной на кровать.
– Ну же, идиот! Покажи, на что ты способен! Теперь твоя очередь мстить!
Я смотрел на оружие, лежавшее на покрывале, которое еще хранило форму моего тела, не решаясь взять его в руки.
– Боишься... как всегда, боишься! Эх ты, безвольная тряпка!
Мой взгляд внезапно упал на фотографию, о которой я уже говорил. Я тотчас же вспомнил, как легко было положить указательный палец на холодный выступ гашетки, какое потрясающее ощущение я испытал, когда направил револьвер в затылок Люсии и выстрелил.
Актриса больше не смеялась. Она молча повернулась ко мне спиной и оказалась прямо перед зеркалом, восстановив, таким образом, мизансцену фильма. Как загипнотизированный, я взял револьвер и сделал несколько шагов по направлению к ней. Внезапно пришло состояние полнейшего спокойствия.
Наши взгляды встретились в зеркале. На переднем плане было ее лицо с прекрасными живыми глазами, передернутое судорогой от осознания близящегося конца, чуть поодаль нарушающая гармонию физиономия страшилища, каким меня, вероятно, завтра преподнесут газеты. Я поднял револьвер... В этот момент зазвонил телефон, уничтожив все зловещее очарование этой сцены. Я чуть было не бросил оружие и не пустился наутек, но понял, что пути назад для меня уже нет. Я приставил ствол револьвера к затылку Люсии... закрыл глаза и нажал на курок.
В фильме пистолет был гораздо тяжелее. Я отчетливо помню, что после выстрела он едва не выпал из моей судорожно сжатой руки. На сей же раз оружие едва дернулось.
Люсия покачнулась и рухнула вперед, прямо на туалетный столик, словно получила не пулю, а удар кулаком, лишивший ее равновесия. Раздался звон разбитого стекла, после чего все стихло.
Телефон продолжал трезвонить. Этот звон был единственным признаком жизни вокруг меня. Я хотел было бежать прочь, но не удержался и снял трубку. Голос Мованна, обычно такой спокойный, дрожал от возбуждения.
– Да.
– Она вам сказала?
– Да.
Энергия, сквозившая из трубки, придала мне сил, и я осмелился взглянуть на Люсию. Актриса лежала в странной позе, распластанная среди осколков стекла, и казалась совсем крошечной в своем залитом кровью белом платье...
Мованн продолжал что-то говорить, но, видимо, почувствовав, что я его не слушаю, закричал:
– Алло! Алло! Морис! Вы у телефона?
– Да.
– Тогда жду вас у "Максима". Поторопитесь, мы будем обмывать ваш триумф!
– Что вы сказали?
– Что слышали: триумф! О, мой дорогой, я еще не видел ничего подобного!
Уже не слушая восторженных воплей продюсера, я медленно повесил трубку. Только теперь я взглянул на лицо Люсии. Ее глаза были наполовину прикрыты. Казалось, она продолжает смеяться своим беспощадным смехом торжествующего таланта, тем самым смехом, который она, видимо, желала сохранить для вечности.
Надо вдоволь натерпеться перед телефонной будкой, занятой женщиной, чтобы по-настоящему понять, до какой степени болтлив прекрасный пол.
Вот уже добрых десять минут я ждал своей очереди в этом провинциальном почтовом отделении под сочувствующим взглядом телефонистки, когда, наконец, дама окончила свою болтовню.
Поскольку телефонная кабина была с непрозрачными стеклами, я мог составить представление о ней только по ее голосу. И, не знаю почему, я ожидал, что оттуда выйдет маленькая нескладная толстушка. Но, когда она появилась, я понял, насколько нелепо представлять себе человека по его голосу.
В действительности это была женщина лет тридцати, стройная блондинка с голубыми, чуть навыкате глазами.
Живи она в Париже, она обладала бы тем, чего ей так не хватало, – чувством элегантности. Надетая на ней белая блузка, а особенно черный, английского покроя костюм, сшитый какой-нибудь старой портнихой, скрадывали в ее фигуре восемь десятых ее эффектности. Надо любить женщин так, как я, чтобы видеть, что эта под плохо сшитой одеждой имела талию с кольцо от салфетки и великолепные формы.
Я смотрел, как она удалялась, когда раздался ликующий голос телефонистки: – "Ваш Париж"...
"Мой Париж" в данном случае – это надтреснутый голос моего друга Фаржо, сопровождаемый непереносимым шорохом и треском. От телефонистки он уже знал, что это я.
– Привет, Блэз! Я ждал твоего звонка. Ну, что?
