Что если дать семикласснику возможность получить все, чего душа пожелает? Наверно, он примется доставать из воздуха мороженое и переиграет во все видеоигры, в какие хотел. Но что, если его много лет ни во что не ставили, а стоило ему надеть темные очки, как все изменилось? Кевин Мидас не просто сменил имидж - он вышел на тропу войны!
Моему сыну Джарроду. В его глазах я вижу бесконечность.
Когда Кевин Мидас впервые увидел гору, его очки были еще целы, так что мальчик мог насладиться зрелищем во всем его великолепии. Пик стоял, как одинокий каменный зуб, проросший из недр Земли где-то в начале времен. Он не был частью горного массива и совершенно не сочетался с покатыми холмами вокруг — просто стоял и успешно сводил на нет все попытки объяснить его существование.
Фургоны подъезжали с запада, чтобы дать всем выехавшим на природу детям полюбоваться горой с наилучшего ракурса. С запада гора представляла собой сплошную каменную стену, на сотни и сотни футов уходящую вверх. Восточный ее склон был куда более покатым и зарос соснами, покрывавшими и окружающие холмы. На самом деле, это была всего лишь половина горы — как будто кто-то разрезал ее сверху донизу, чтобы гранитный утес вечно взирал на запад.
— Ух ты! — Это было все, что Кевин мог сказать. Даже Джош поднял голову и посмотрел на гору. Самый верный друг Кевина сидел рядом с ним всю трехчасовую дорогу и успел переиграть в огромное количество видеоигр. Вид горы был единственным, что могло оторвать мальчика от игры.
— Вот он, — сказал мистер Киркпатрик, учитель, который вел их машину, — Божий Гномон[1]!
Они припарковались рядом с тремя другими автобусами, и все вылезли наружу, чтобы полюбоваться величественной горой. Кевин знал по фотографиям, что Божий Гномон кончался острым пиком, но сейчас его верхушку скрывали облака. Зрелище, однако, все равно впечатляло сильнее, чем любые фотографии. Неудивительно, что индейцы слагали об этой горе легенды.
Мало кто из двадцати ребят, участвовавших в поездке, не взял с собой камеры, поэтому воздух немедленно наполнился щелканьем.
Бертрам Тарсон, по счастью, на время поездки избавивший двух друзей от своего общества, окинул взглядом это фотографическое безумие и закатил глаза, похожие на мячи для гольфа:
— Бога ради, это всего лишь дурацкая гора, — проворчал он, не прекращая жевать жвачку, которой было так много, что Кевин чуял ее запах за добрых двадцать футов.
Мальчик не мог сказать, что ненавидит Бертрама Тарсона, потому что «ненавидеть» было бы слишком мягким словом по сравнению с тем, что он чувствовал. Тот был не просто задирой, но постоянным напоминанием, что Кевин не мог управлять своей жизнью. Дома родители следили за ним с самого момента пробуждения, а в школе эта почетная обязанность переходила к хулиганам вроде Бертрама, который, не прошло и трех недель седьмого класса, снова начал свои бесконечные приставания, отравлявшие жертве каждое мгновение жизни. Мальчик мог только гадать, зачем природа так зло пошутила, позволив самым противным детям расти гораздо быстрее всех остальных. Гораздо быстрее него. Будучи самым маленьким в классе и являясь при этом владельцем самых толстых очков, Кевин был так же далек от управления собственной судьбой, как от овладения баскетбольной силовой подачей. И хулиган никогда не упускал случая лишний раз об этом напомнить.
— Не оглядывайся, — прошептал друг, — но Бертрам пялится на тебя. — Чернокожий Джош не мог любить громил, видевших во всех остальных лишь боксерские груши.
Пристальный взгляд хулигана был плохой приметой. Все знали, что громиле нужна была ежедневная доза жестокости и он имел привычку долго сверлить жертву взглядом, строя коварные планы.
Бертрам, не сводя глаз с жертвы, жевал жвачку кривыми зубами, которых постыдилась бы и лошадь. Сколько Кевин себя помнил, громила всегда носил брекеты, но, похоже, они проигрывали сражение.
— На что пялишься, Креветка? — наконец поинтересовался хулиган. С этими словами он сунул руку в рот, вытащил оттуда ком жвачки размером с собственный кулак и вложил его в подставленную ладонь Хэла Хорнбека, неповоротливого верзилы, слывшего правой рукой Бертрама. Хэл был таким же мерзавцем, только еще глупее — что, впрочем, было практически незаметно. С таким же успехом можно сказать, что картошка глупее лука.
Бертрам побрел обратно к своему фургону, а Хэл, учившийся у своего кумира искусству свирепого взгляда, злобно уставился на Кевина и принялся скатывать жвачку в шар. Он запустил снаряд в жертву, но промахнулся, и липкий ком приземлился на голову мистеру Киркпатрику. Жвачка залипла в его волосы так же прочно, как раньше — в зубы Бертрама.
Учитель обернулся, увидел спину исчезающего в автобусе Хэла Хорнбека и вздохнул:
— Ладно, все по фургонам. Божий Гномон ждет.
«Ждет чего?» — задумался Кевин: сквозь его очки действительно казалось, что одинокая, закутанная в утренний туман гора чего-то ждала.
Гора в ветровом стекле все надвигалась, пока, наконец, огромная каменная стена не закрыла весь вид.
Когда дверь фургона открылась, Кевин выбрался наружу первым.
