— Я приехал, чтобы организовать мое собственное возвращение и получить разрешение на то, чтобы моя жена и пасынок приехали вместе со мной. Она — отдаленная родственница шаха, и она христианка. Мальчик тоже. Если то, что я думаю, произойдет, они оба будут в опасности. — Он допил остатки своего бренди. — И я тоже буду в опасности. Значит, нам нужно выбраться оттуда, но это должно выглядеть так, как будто бы у нас есть срочные и не политические причины на выезд из страны.
Его руки тряслись. Бренвен спросила:
— Еще бренди?
— Нет, спасибо. Мне не следовало приезжать сюда. Я хочу сказать,
— Я вижу. — Она крепко ухватилась за подушку дивана, не давая себе встать и приблизиться к нему. — Я рада, что ты приехал. Я скучала по тебе.
— Я тоже скучал по тебе. Больше, чем мне хотелось бы самому себе признаться в этом. Ты выглядишь хорошо. Может быть, немножко усталой. У тебя отличная квартира. Эллен писала мне, что ты переехала. — Эти малозначащие слова непроизвольно слетали с его губ.
— Расслабься, Уилл. Со мной все в порядке — давай не будем говорить обо мне. Говори о себе. Расскажи мне подробно, что произошло. У меня такое чувство, что это нечто большее, чем просто политическая ситуация.
— Да. — Уилл наклонился и обхватил голову руками. Когда он снова поднял голову, в его глазах и голосе была мука. — Все не так, Бренвен. Мне нужно убираться из Госдепартамента, Бренвен. Я просто не создан для этого. И никогда не был создан. Это не Иран, это сама работа убивает меня!
Его страдания притягивали ее к нему. Она дюйм за дюймом передвинулась поближе, к средней подушке.
— Уилл, если это настолько плохо, то почему ты просто не останешься здесь? Не возвращайся назад. Подай заявление об увольнении и пошли за женой и ребенком. В Госдепартаменте все поймут — они знают, как быстро эта работа доканывает людей.
Он избегал ее взгляда.
— Мне кажется… э-э… я пожалуй налью себе еще немного бренди. Сиди, я сам принесу. — Из другого конца комнаты, стоя к ней спиной, Уилл сказал: — Мне бы хотелось все сделать именно так, но я не думаю, что она приедет. Моя жена. Она не хочет признавать существования опасности в Иране, никто из них не хочет признавать этого. Хуже того, как только я скажу ей, что намереваюсь уйти из Госдепартамента, я уверен, мою семейную жизнь можно считать законченной.
— Что? — Восклицание невольно сорвалось с губ Бренвен.
— Ты расслышала правильно, — сказал Уилл, возвращаясь к кушетке. — Алета вышла замуж не
— Я уверена в этом, — мягко сказала она. — Ты, конечно же, сделал все, что мог. И я знаю, что ты будешь продолжать делать все, что возможно. — В этом большом, мягком человеке было столько грусти. Ее сердце болело из-за него.
— У нас там такой огромный дом и такое количество слуг, что я иногда даже забываю, как их зовут. Это не мой стиль, как ты, наверное, догадываешься. Конечно же, у нее есть собственные деньги — я просто не смог бы содержать все это на мою зарплату. Как бы то ни было, мы ведем тот образ жизни, к которому привыкла она, и вскоре я выяснил, что это значит, что одна часть дома является полностью ее частью, а другая часть — моей. Мы не живем так, как, я всегда думал, должны жить муж и жена. Мы никогда так не жили.
— Ты хочешь сказать, что вы не спите вместе.
Уилл улыбнулся. Это была очень слабая, но все же улыбка.
— Я вижу, что ты не утратила своей беспощадной честности, и рад этому. Да, это именно то, что я хочу сказать. И даже более того. Это целый пласт культуры, которого я просто не понимал, когда женился на ней.
Я очень редко вижу мальчика. Он живет на половине своей матери и идолизирует своего погибшего отца-летчика. Алета не дает мне ни малейшей возможности хоть в какой-то степени заменить ему отца. Само собой разумеется, что других детей просто не будет.
— Очень жаль.
Она подождала и, когда он не стал продолжать, спросила:
— Что ты собираешься делать?