Над темными волнами пронесся и Гарри, направляясь к высоким стенам лабиринта Безвременья. Его луч света превратился в одинокий язык пламени, а затем стал факелом, который он нес в своей руке. Стенами лабиринта были деревья, очень старые, громадные дубы. Их узловатые стволы стояли так близко друг к другу, что ветви, переплетаясь, образовывали живую арку над головой. Этот лес был похож на лабиринт, у которого, казалось, не было ни начала, ни конца; но Гарри знал этот лес. Он высоко поднял свой факел над головой и уверенно пошел вперед.
В центре леса находилась поляна; в центре поляны — холм; у подножия холма — ворота; за воротами — спускающийся вниз коридор, сложенный из каменных глыб. В конце коридора находилась комната — место ритуала, где спит Посвященный, ожидая своего нового рождения. В этой комнате Гарри и нашел Бренвен. Одетая в поблекший шерстяной балахон, она лежала, свернувшись, у подножия Стоящего Камня, который поднимался сквозь курган вверх. Сквозь отверстие в крыше лился лунный свет, омывая камень и лежащую внизу женщину неземным сиянием. По сравнению с этим сиянием свет факела Гарри казался чрезвычайно бледным.
Он обратился к ней на старом языке.
Женщина, которая и была Бренвен, свернулась в ответ еще плотнее, прижалась к подножию Стоящего Камня, охватила руками голову, так что широкие рукава балахона полностью закрыли лицо.
Медленно, с большой неохотой она открыла свое лицо. Встала на колени и посмотрела вверх на камень. Затем вытянула вверх руки и открыла ладони, как бы стараясь впитать в себя силу лунного света. Наконец она встала на ноги, мягкие складки шерстяного балахона закружились вокруг нее, и она повернулась к нему. Огромные печальные глаза, казалось, поглотили все лицо. В волосах была прядь седых волос шириной около дюйма.
Лежа на кровати в больничной палате, Бренвен открыла глаза. Она сказала:
— Я думаю, ты заставил меня вернуться слишком рано, Гарри Рейвенскрофт.
Гарри потянулся и улыбнулся. Он потер руки, молча поздравляя себя с достигнутым. Он сделал это, он нашел ее и вернул к жизни!
— Твой доктор беспокоится о здоровье твоего тела, моя дорогая.
Она устремила на него глаза, такие же огромные и печальные, какими они казались в древней комнате.
— Мое тело пережило бы все это, и ты об этом знаешь, — сказала она с обвиняющими нотками в голосе. — Зато остальная часть меня еще не окрепла настолько, чтобы справиться с… с этой
Гарри поднялся и встал рядом с ее кроватью.
— Потому что, если бы ты не проснулась сама, они бы силой вернули тебя в твое тело с помощью химии или даже, быть может, с помощью электрошока. Гораздо лучше было сделать это так, как сделал я.
Бренвен смогла холодно улыбнуться в знак согласия.
— Да, думаю, что да. Я находилась в самом безопасном месте, какое только могла найти, и тем не менее ты разыскал меня. Я поздравляю тебя, но не жди благодарности.
В течение нескольких следующих дней Бренвен уже стала нормально есть и ходить, и ее тело начало укрепляться, но она практически не разговаривала и никогда не улыбалась. Она приняла все, что сказал ей доктор Натан, без слез и без всякого протеста. Подписала все бумаги по поводу кремации мертворожденного ребенка и не стала интересоваться тем, как администрация больницы собирается получить подпись Джейсона. Она вообще не задавала вопросов о Джейсоне Фарадее; когда Эллен Кэрью рассказала ей о поведении Джейсона в больнице и о распоряжении администрации не допускать его сюда, Бренвен сказала только:
— Я не удивлена.
Ее психическое самообладание было полным, но физическое выздоровление шло медленно, и прядь волос у правого виска стала седой от корней до кончиков.
Как-то поздно ночью, возвращаясь в три часа ночи после родов, доктор Чарльз Натан погиб в своем автомобиле, который врезался в бетонную опору пешеходного моста. Говорили, что он, должно быть, очень устал и заснул за рулем.